Ватанен взял две купюры по сто марок и спросил:

— Расписаться надо?

— Да идите уже, боже мой!

Ватанен сложил все вещи и сунул зайца в рюкзак, так, что только голова торчала. Перед тем как выйти на улицу, он, однако, протянул руку чиновнику МИДа, который в ответ злобно прошипел что-то невнятное. На улице Ватанен, дождавшись, чтобы его глаза привыкли к темноте, отыскал тропинку и прошел пару сотен метров до солдатских шатров. Он решил устроиться на ночлег в одном из них. Уставшие бойцы готовили чай. Предложили и Ватанену; никто ни о чем не спросил. Печка была чуть теплая, дневальный пытался разжечь ее снова, запихивая сырые березовые поленья. Кто-то вскрикивал во сне.

Часа в три ночи объявили тревогу, но никто и не подумал выходить из шатра. Достали карты. Ватанен оживился и сказал, что может обеспечить банк, если кто-то готов играть.

Он выложил на одеяло двести марок, объяснил, откуда они взялись, и вся компания начала играть в покер. Через час деньги разошлись. Боец, выходивший наружу, вернулся и рассказал, что жена одного из дипломатов на ужине нажралась супа с заячьим говном.

Поступил приказ к шести утра собрать шатры.

Никто даже не пошевелился, чтобы приступить к его выполнению. В ночной темноте началось какое-то наступление, солдаты «участвовали» в нем, изо всех сил крича «ура», но не выходя из палатки. Война продолжалась, отовсюду был слышен гул техники, откуда-то доносился усталый голос, отдающий приказы.

Около девяти Ватанен выбрался из шатра. Было еще довольно темно, но боевые действия так активизировались, что он решил: пора уходить.

Страшное зрелище открылось его взору: сторожка в Виттумайсенойя полыхала вовсю. Наверное, пожар длился уже часа два. Оконные рамы под напором огня стали выпадать на снег. Люди в нижнем белье выскакивали из пылающего бревенчатого строения, стоял невероятный крик. Несколько сигнальных ракет взлетели в небо, учения больше никого не интересовали.

Ватанен повесил рюкзак с зайцем на сучок дерева и побежал к дому. Во дворе толпились люди, завернутые в одеяла, и на разных языках сокрушались. Очевидно, пожар начался на кухонной половине, там уже и крыша обрушилась. Генерал-майор стоял в одних носках посреди этого бедлама, громко отдавал приказания и топтался на месте — снег таял под его ногами. На нем были штаны с лампасами, но мундира не было. Тем не менее, все знали, что это генерал.

Из окна комнаты оленеводческого начальства выпрыгнули еще несколько человек, среди них — женщины. Люди кричали от страха. Ватанен многих узнал. Супругу шведского военного атташе сквозь дым вели под руки по заснеженному двору. Она была абсолютно голая, рыдала взахлеб, и на фоне яркого огня четко вырисовывался ее силуэт. Великолепное зрелище — очень красивая женщина на снегу, поддерживаемая двумя солдатами. Потом кто-то накинул на нее одеяло. Здание разгоралось все сильнее, солдаты лопатами швыряли внутрь снег, кто-то матерился, потому что невозможно было подойти ближе — каски на головах раскалились.

Огонь был так силен, что стоявший во дворе вертолет мог вспыхнуть. Генерал потребовал, чтобы пилот отогнал его подальше. К вертолету подбежал голый мужчина, обжигаясь об обшивку, заскочил внутрь, открыл окно и прокричал:

— Надо прогреть мотор, иначе не подняться!

Голый мужской торс свешивался из окна, искры от горящих бревен отскакивали от раскаленного металла, словно шишки во время лесной бури. Окно закрылось после генеральского крика:

— Взлетай немедленно!

Чиновник МИДа метался по двору. Он тоже был полуодет и спрашивал у солдат, не найдется ли у них одежды и обуви; скоро у него в руках оказалась охапка обмундирования, которое он разложил на тающем снегу и принялся раздавать завернутым в одеяла женщинам. Кому-то достались кирзачи, кому-то — только носки, на женские плечи накинули гимнастерки и бушлаты, дамы стали похожи на пчелиных маток; капюшоны маскхалатов прикрыли их нежные шеи.