|
То была знаменитая грунтовка, тянувшаяся с запада на восток. Ее строили для снабжения воинских частей на дальних границах и транспортировки руды во внутренние районы. Именно по ней тибетские паломники совершали сухопутные переходы к святой горе Кайлас, ездили в Лхасу туристы. Этим утром, насколько хватало глаз, шоссе пустовало в обоих направлениях. Тибетское плато было абсолютно голым. Отсутствие людей начинало пугать его. Всех словно унесло могучим ветром. Похоже, вместе с животными и даже птицами. Что означала эта пустота? Как далеко она простиралась? Натан Ли взял курс точно на восток, и теперь ветер дул ему прямо в спину. Первые несколько дней страна ветра и света как будто встречала путника с радушием. Солнце согревало его. Несколько часов подряд ветер дул сзади так сильно и ровно, что можно было не крутить педали. Спина и плечи служили парусом, и Натану Ли казалось, что вот так он и долетит до самого дома. В карте пока нужды не было. Вместо магнитного севера он ориентировался по южному горизонту, утыканному высоченными белыми горами. Он вспоминал. Отец всегда считал, что лучшим подарком сыну будет приглашение во внутренний мир его родителя. Когда Натану Ли исполнилось десять лет, он получил пару альпинистских кошек. В то время как других детей в его возрасте было за уши не оттащить от «Серебряного серфера», «Конана» или «Плейбоя», Натан Ли усердно штудировал книги Германа Гессе, Рене Домаля, Хань Шаня и иную горную мистику. Подобно многим американским альпинистам своего времени, отец трактовал горы как голубое обрамление шаолиньского монастыря, преисполненного особой мудрости и крепкого, вдумчивого братства. Невзгоды, риск, даже смерть были составными частями Восхождения. «Мы созданы по образу гор, Нэт», — ни с того ни с сего как-то сказал ему отец. «И нам не утаить, кто мы есть. Наши души выступают на фоне неба», — подхватывала красивые банальности его мать, безнадежно влюбленная в этого человека и совершающая собственное волшебное мистическое путешествие… Явил себя Чо Ойю, еще через тридцать миль показался Эверест, дымясь вершиной будто вулкан. Воспоминания Натана Ли об экспедиции с отцом были ясны и просты. Он рос веселым и беспечным мальчишкой, всеобщим любимчиком, полезным на горной тропе, простодушным и открытым, крепким, как як. Оказалось даже, что он сильнее своего отца, о чем они с удивлением узнали, и оба не были к этому готовы. Однажды в штормовой день в конце экспедиции они с отцом поднялись к Северной седловине, чтобы свернуть последнюю палатку. Высота была небольшой, но седловина обрывалась с обеих сторон и представляла собой отличное поле деятельности. — Держи, — сказал отец и дал Натану Ли свой ледоруб. Это был великий момент. Потом они спустились. Натан Ли все дальше углублялся в горы. Небо было такой густой синевы, что казалось, вот-вот почернеет. Больше всего его донимали холодные ночи. В Катманду он украл палатку, но потом выбросил ее. И теперь мучился, замерзая. Он сворачивался калачиком в неглубоких ямах вдоль дороги или съеживался за обломками скал. Ветер, не отпуская, преследовал его. Сверху безжалостно сияли звезды. Он набрел на дзонг, старую крепость, и укрылся в ее развалинах. Однажды ночью он нашел выбитую в твердой почве нишу для медитации. Множество монахов, сменяя друг друга, проводили месяцы, даже годы меж стен этой тесной норы в молитвах и посте. Углубление было едва ли больше гроба, и Натана Ли мучили ночные кошмары о тюрьме. В другой раз он заполз в пещеру и устроился спать на куче из сотен раскрошившихся глиняных табличек с изображениями Будды. Как-то днем он остановился у дорожного знака с выцветшей надписью на китайском, ничего ему не говорившей. К железному столбу тибетские паломники привязали за один конец длинные узкие ленты с молитвенными флажками. |
