Мысль у Анюты заработала быстро. Должна ли она сказать? Имеет ли право? Когда она уезжала в Томск из Петербурга, Михаил Иванович дал ей адрес Игнатова; в разговоре он назвал тогда имя Буткина, сказал, что Буткин его давний знакомый, хотя они давно не встречались, и что о нем он знает теперь только из переписки с Игнатовым. Буткин знает, что Михаил Иванович в Шиверске. Значит, ему написал или сам Лебедев, или рассказал Игнатов. Тогда почему он не знает, как найти Лебедева? И почему молчит Игнатов? Должна ли она тоже молчать?

Лебедев последний раз мне писал из Петербурга, — сказал Игнатов. — Да, он должен быть на постройке дороги. Но где и под какой фамилией, я не знаю.

Буткин пожал плечами.

Очевидно, "Лебедева мне будет трудно отыскать. Кто из вас сможет дать мне адрес надежного человека в Шиверске?

Да вот она же из самого Шиверска! — закричал Юра, показывая на Анюту. — И не так давно, каких-то два года. Конечно, у нее там сохранились знакомые…

Превосходно! — сказал Буткин и наклонился к Анюте. — Что вам подсказывает память, Анна Макаровна?

17

В сырой низине, сплошь заросшей медвяно пахнущим белоголовником, на Порфирия тучей налетела мошка. Она, как ледяная крупа в зимнюю вьюгу, вихрилась вокруг него, больно секла лицо, слепила глаза, забивалась в нос, в уши, заползала в рукава рубахи и жалила, жалила зло, неуемно. Порфирий наломал хрупких стеблей белоголов-ника, стал обмахиваться. Его, словно снежком, осыпали круглые белые лепестки, мелкие веточки, обламываясь, падали за воротник и кололи разгоряченную шею. А мошка становилась все гуще и гуще, злее и назойливей. Порфирий не выдержал и упал на траву вниз лицом — отдышаться. Вот, проклятая, навалилась! И до зимовья дойти не дала… Он искоса глянул на руки: все в крови, искусала мошка. Порфирий зло усмехнулся. Кровь! Всем надо сосать кровь человеческую: и этой чуть заметной мошке, от которой в бессильной ярости будешь кричать, грызть зубами землю — и все же ее не победишь, не одолеешь; и тем людишкам в Тайшете, и в Шиверске, и, наверно, везде, которые тоже, как мошка, жалят, грызут, грызут без пощады и с которыми справиться тоже никак невозможно. Он приподнялся, встал на колени и погрозил кулаком туда, откуда пришел.

Он шел из Тайшета…

Недели за две до этого, бродя с ружьем по верховьям Джуглыма, Порфирий присел отдохнуть у небольшого ручья, бурлившего среди камней в узкой расселине. Он долго сидел, блаженно вытянув ноги, натруженные долгой ходьбой. Время от времени он черпал пригоршней воду и пил, наслаждаясь ее бодрящим холодком.

Но у берега было мелко, Порфирий каждйй раз ладонью задевал дно — поднималась легкая муть, и соринки вместе с водой попадали в пригоршню. Он решил выкопать ямку. Стал черпать хрустящий под пальцами крупный песок и выбрасывать его на берег.

Вдруг что-то желтенькое блеснуло у него на ладони. Порфирий плеснул водой. Да… это золото. Небольшой комочек, величиной с горошинку. Порфирий повертел его, разглядывая с любопытством, отложил в сторону и опять взялся раскапывать ямку. И снова такой же желтенький комочек мелькнул в светлых струях ручья. Порфирий всю жизнь свою трудом зарабатывал на хлеб, он верил только в свои руки, в свою силу и никогда не искал дикого счастья — «фарта». Больше того, он боялся этого «фарта», всей душой, всем своим существом отвергая даже мысли о «фарте», — он помнил, отчего и как погиб его отец.