Так… Ничего… Голова болит.

Кваском помочи, кваском. Помогает.

Не надо. И так пройдет, — пошатываясь, Клавдея побрела в детскую.

Там сидела Елена Александровна. Нечесаная, заспанная, видимо недавно поднявшаяся с постели, она держала на руках дочь и удивленно оглядывала ее личико. Борис усердно колотил деревянной лошадью по полу.

Елена Александровна мало занималась детьми. Бывало, что по нескольку дней даже не заглядывала в детскую. Отсутствия Клавдеи она и не заметила. Не обратила внимания и сейчас на ее усталый, измученный вид.

Это ты, Клавдея? Что это у Ниночки лицо какое странное? Сыпь?

Да ничего, барыня. Цветет ребенок, со всяким так бывает.

Значит, ничего серьезного?

А чего ж? Отцветет — осыплется.

Клавдея говорила с трудом. Она присела на низенький стульчик и стиснула голову руками. Подбежал Борис, ухватился за юбку.

— Ба-ба! — закричал, пытаясь влезть к ней на колени. Клавдея отвела ладони от лица. Елена Александровна

смотрела на мальчика, недовольная.

Что это, Клавдея? Каким ты словам учишь ребенка? Еще не хватало прислуге в родственницы к нам записаться!

Да что вы, барыня? — удивилась Клавдея. — Сам говорить начал. — И притянула к себе черную головку Бориса. — Ну, скажи, Бориска, скаяш: «Ма-ма».

Ба-ба! — снова выкрикнул мальчик.

Елена Александровна встала, сердито сунула Ниночку на руки Клавдее и молча вышла из детской.

Что же ты, глупыш, не скажешь «мама»? — склонилась Клавдея, целуя Бориса в лобик.

Мама, — чуть слышно повторил Борис — и громче: — Ба-ба, ба-ба! — и уцепился ей за кофту.

До вечера Клавдея ходила как шальная, не могла найти себе места. Болела голова, работа валилась из рук. Неотвязно стучало в мыслях: «Лизанька в тюрьме… В тюрьме… Снежинка моя… За что же?..»

В комнатах сидеть было невыносимо. Давила духота. Клавдея распахивала окна — все равно, ни ветерка, пи одного глотка свежего воздуха. Над землей висел неподвижный, густой предвечернпй зной.

От глухой душевной тревоги необычно обострились все чувства. Клавдея вздрагивала от каждого даже самого легкого стука, испуганно отдергивала руку, нечаянно коснувшись чего-либо мокрого, и все время ходила, ходила. Она не смела отлучиться из дому и остаться на ночь в доме тоже не могла. Уйти куда-нибудь, уйти… Где посвежее, побольше прохлады. Здесь, в этой духоте, умрешь.

На закате, уложив детей в постельки, Клавдея постуча-ла в дверь к Степаниде Кузьмовне.

Ты что, Клавдеюшка? — открыла дверь старуха. Она готовилась ко сну и вечерней молитве.

Степанида Кузьмовна, нужно мне тут сходить… — запинаясь, сказала Клавдея. — Богом прошу, отпустите меня, на детей посмотрите.

Да куда же ты к ночи, к ночи-то?

Я… — не придумала заранее Клавдея. — Соседка, знакомая одна… худо ей… наведать просила.

Господь с ней! Тяжелая хворь-то, хворь?

Да.

Ты, видно, и поутру у нее была?

У нее, — лгала Клавдея.

Что же ты сразу не сказала, Клавдеюшка? И то вижу: ходишь весь день в смятении. Понятно: душу человеческую жалко. Родится человек — радость миру, умирает — горесть и печаль. Звали попа-то к ней, попа?

Звали.

Приобщилась тайн святых?

Приобщилась.

Чья она?

Тут недалеко. Из новых. Вы не знаете.

Ну и ладно, господь с ней, дай ей счастья легко преставиться… — И заторопила Клавдею: — Ну иди же, иди, Клавдеюшка.