Будто я знаю! Стал отворять ворота, гляжу — лежит.

А кто его подбросил? — продолжает допытываться неугомонная.

Вот несуразная! А и глупая ж ты, мать честная! Говорят тебе: не видел.

Ну, а чего ругаешься? Подумаешь, какой сердитый! На сердитых воду возят… Спросить нельзя!

Ах, язви ж тебя в нос! — окончательно выходит из себя Никита, раздосадованный вниманием окружающих. — Ну, чего спрашивает? Откуда я знаю!

У крыльца девчата затянули свадебную запевку. Максим Петрович, кланяясь, подносит гостям по рюмке вина. Новобрачные, щурясь под дождем сыплющегося на них золотистого овса, улыбаются и кивают головами. Острые зернышки прилипают к волосам, к одежде, падают на туфли Елены Александровны, тонким узором устилают землю у крыльца. Гости сыплют овес и приговаривают:

Сколько пеньков — столько сынков, сколько ко-

чек — столько дочек.

Никита присел на чурбан в углу двора, неловко держит на руках ребенка.

Куда я с ним денусь? Будто я его мамка! Никому дела йет.

Во двор тянутся новые вереницы праздного люда. Собрались соседи. Подтянулись отставшие от свадебного поезда. Идут с другого конца слободы. Всем интересно, всем любопытно. Двор у купца Василева велик, а поглядеть молодоженов никому не запрещено, таков обычай: заходи на свадьбу любой; выпить захотел — спроси чарку, не откажут.

Толпа у ворот становится гуще. Едва можно разглядеть, как на крыльце Максим Петрович, подняв каравай на вытянутых руках, приглашает гостей пройти под ним:

Гостюшки дорогие, пожалуйте в дом! Милости просим! Пожалуйста!

Степанида Кузьмовна, склонившись к сыну, что-то шепчет ему на ухо. Разводит руками. Указывает на Никиту. Иван Максимович морщится, потом кивает головой, спрашивает Елену Александровну. Та пожимает плечами.

В толпе оживленные разговоры. Одни рассказывают, как венчался Иван Максимович, другие — как задавили Порфирия, третьи — как в воротах Никита нашел подкидыша. Перебивают друг друга, спорят, доказывают, возмущаются.

По-моему, возьмет Иван Максимович подкидыша в дети.

Своих народит! Чего ему? Отдаст в приют этого.

Стыдно будет. Там человека придавил, а тут не взять ребенка.

Это нам стыдно. Ему стыдно не будет.

Возьмет — так не от чистого сердца.

Ясно!

Иван Максимович заговорил с крыльца. Все притихли.

Господа, я очень рад вниманию, оказанному мне в такой счастливый день жизни. Искренне благодарю всех почтивших мой дом своим присутствием, всех получивших приглашение и не получивших. Вы все мои гости. Повторяю, господа, я очень рад. Но, господа, — голос Василева дрогнул, — радость этого дня омрачена недавней неприятностью. Я имею в виду ушиб, причиненный Коронотову по его собственной небрежности. Я надеюсь, что ему уже оказана медицинская помощь и все кончится благополучно. Однако ж я, — он помолчал немного, — хочу изгладить и эту неприятность. Дворник Никита у ворот моего дома только что нашел подкинутого ребенка. В память сегодняшнего торжества я возьму его на воспитание.

Толпа одобрительно загудела. Гости захлопали в ладоши. Никита, довольный таким оборотом дела, понес ребенка к крыльцу. Его подхватили стряпухи и утащили на кухню. Крыльцо опустело. Званые гости вошли в дом.

Всю ночь шумел народ во дворе Ивана Максимовича. Одни уходили, другие приходили. Говорили о чем придется, заглядывали в окна, прислушивались к песням.

Пришла Дуньча с ребенком. Рассказала, что бегали на квартиру к доктору, потом искали Лакричника. Алексей Антонович из поездки на село еще не вернулся, фельдшера не нашли, а приходила мамаша Мирвольского и сама сделала перевязку. Теперь дома с Порфирием осталась только ее, Дуньчина, мать.

Пришел Лакричник. Рассказал, как Порфирий, напившись пьяным до чертиков, вздумал приревновать его к своей жене, как набросился на него с кулаками; как он, Лакричник, возмутившись гнусными подозрениями, схватил Порфирия за воротник и выбросил вон из трактира; как Порфирий крикнул ему: «До тебя все равно доберусь, а ее пойду сейчас прирежу!» — и убежал, размахивая ножом.