На губах его снова заиграла застенчивая улыбка:

— Тогда я хочу тебя.

— Ты безумец. Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты ничего обо мне не знаешь.

Конечно, в те времена большинство людей почти ничего не знали о своих суженых. Удивляла его убежденность в том, что мы можем быть вместе.

— Это неважно. Могу только сказать, что это именно ты. Разве ты сама не чувствуешь?

Наши глаза встретились, и я ощутила пробежавшую по телу дрожь, словно столкнулась с чем-то, размерами и мощью превосходящим нас обоих. На мгновение я позволила себе представить, что этот мужчина из столь высокоуважаемой семьи способен мной заинтересоваться. Это было пьянящее чувство, и дело тут не только в девичьей чести. Ощущение рождалось от того, как он смотрел и как говорил со мной, словно я была ровней ему или даже выше по положению. Между нами возникло что-то, влекущее меня к нему, и это меня смущало.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — тихо повторила я пересохшими губами.

Его робкая улыбка стала смелее.

— Я знаю достаточно. Я знаю, что ты танцуешь и что ты шустрая — слишком шустрая, как считает мой отец. И еще я знаю, что твоей семье заказан вход в пекарню Лаиса, потому что ты назвала его дочь…

— Это была не моя вина, — быстро вставила я.

Тут нас заметил мой отец. Я помахала ему, и он поманил меня нетерпеливым жестом.

— Меня зовет отец.

Кириакос искоса посмотрел в ту сторону и сразу отвернулся. Если я была известна благодаря своему острому языку, то мой отец имел куда более грозную репутацию, и как бы ни был влюблен и смел Кириакос, он пока не решался предстать перед ним.

— Я попрошу моего отца поговорить с твоим.

Шутки в сторону — теперь Кириакос был совершенно серьезен. Но дело не только в этом. Он смотрел на меня так, как никто и никогда прежде. Меня бросило в жар, потом в холод и снова в жар. Я вся трепетала. Я не могла отвести от него глаз.

— Это не ради торговых дел?

— Нет. Это ради тебя и меня. Ты — именно та.

Я уставилась на него, не находя, вопреки обыкновению, слов. Теперь я была потрясена скорее этим бурлящим во мне сумасшедшим чувством, нежели его нелепым предложением, о котором даже заикаться не следовало без согласия наших семей. Потом я узнала, чего ему стоил этот разговор. Он не был склонен к длинным речам и решительным поступкам. Как правило, он мало говорил, выражая свои мысли и чувства взглядами, музыкой, а позже… когда мы поженились, любовными играми.

— Послушай, — сказал он, вдруг заволновавшись, поскольку неправильно истолковал выражение моего лица и молчание. — Я кое-что накопил. Мы сможем купить хороший домик. Тебе больше не придется жить с такой уймой народу. Я буду часто уезжать, но ты, наверное, сможешь вести дела не хуже, чем я. На хлеб я всегда заработаю, а еще мы сможем позволить себе служанку или ты научишься…

— Заткнись, — сказала я.

— Что? — уставился он.

— Просто заткнись. Ты зря теряешь время. Иди и скажи своему отцу, чтобы поговорил с моим. И… я умею печь хлеб.

Он с трудом перевел дыхание:

— Ты уверена?

— Про хлеб? Да, я уверена.

На лице его постепенно расцвела улыбка и взгляд потеплел. У меня участился пульс, и я улыбнулась в ответ. Слова больше были не нужны. Мой отец снова позвал меня, и я побежала к нему.

Вспоминая все это и размышляя о том, что у меня сейчас происходит с Сетом, я задумчиво смотрела в окно и заметила Джоди, вышедшую за почтой.

— Эй! — окликнула я Бастьена. — Я хочу с ней поздороваться.

Я выбежала из дома и помахала, получив в ответ ее прекрасную широкую улыбку.