"Кто он, какую должность занимал? Почему от него не осталось ни имени, ни фамилии? Что стало с ним после войны?” – глядя себе под ноги, рассуждал краевед, неторопливо бредя по городу.

Когда Казимир Петрович поднял глаза, то увидел, что прямо ему навстречу от железнодорожного вокзала идет мужчина в широкополой шляпе и длинном сером плаще. Казимир Петрович даже отшатнулся к забору, словно его толкнули в грудь, толкнули и не извинились. Могилин тряхнул толовой, заморгал глазами, снял очки, принялся протирать стекла. Мужчина свернул в переулок, не дойдя до Могилина шагов пятнадцать.

Казимир Петрович сглотнул слюну, облизал языком пересохшие губы, тяжело и часто задышал.

– Бывает же такое, – прошептал он, – похож как две капли воды, словно сошел с фотографии. А может, мне показалось? – Могилин побежал, свернул в переулок, где только что скрылся мужчина и.., замер в недоумении.

В переулке, кроме женщины с коляской, никого не было.

– Извините, – обратился к ней Казимир Петрович, – тут мужчина недавно.., свернул. Вы не видели, куда он зашел, в какой дом?

Женщина пожала плечами, наклонилась к коляске:

– Спи, чего проснулся? А, соска выпала? Сейчас поправлю, дорогой. Какой мужчина?

– Только что, буквально полминуты назад, сюда человек завернул с улицы… Я его видел…

Женщина заглянула в блестящие глаза Казимира Петровича и виновато улыбнулась:

– Не было здесь никого. Пес пробежал в ошейнике, ошейник блестящий, Возле меня побегал, хотел в коляску заглянуть, я на него крикнула, мог ребенка испугать.

– Какой пес?

– Большой, серый, ошейник блестящий. Казимир Петрович махнул рукой, в которой был зажат конверт:

– Извините, наверное, мне показалось.

– Скорее всего. Мне тоже иногда кажется, что я кого-то вижу…

Казимир Петрович дослушивать не стал, заспешил к дому. Его лицо горело, глаза слезились, словно в них набилось пыли, словно их разъедал едкий дым. Могилин вошел в дом.

Регина еще не вернулась с занятий. Он разложил на круглом столе все фотографии, но его интересовала лишь одна из них, на которой был изображен человек в длинном плаще.

Взяв лупу в латунной оправе, краевед принялся изучать лицо мужчины. Когда он приближал или удалял увеличительное стекло, изображение на фотографии начинало шевелиться. На сухощавом, аскетичном лице предводителя эсэсовцев то появлялась, то исчезала улыбка, глаза либо широко открывались, либо гасли в тени широких полей шляпы.

– Наваждение какое-то, – бормотал краевед. – Всякое со мной случалось, но чтобы так глупо на улице обмишуриться? Но я его видел, точно видел! Жаль, что был один, плохо, что не оказалось рядом Регины или кого-нибудь из знакомых, кто мог бы подтвердить, что я не ошибся. А если это галлюцинация, видение? Такое иногда случается! Насмотрелся фотографий в почтовом отделении, вот мне и привиделось невесть что. Но нет, я не мог ошибиться. А куда же он делся? В переулке даже спрятаться негде. Не перемахнул же он через забор, не сиганул в форточку? Что-то здесь не так, начинается какая-то мистика, – Казимир Петрович почувствовал, как сильно у него болит голова, череп раскалывается от невыносимой боли.

Он отыскал в шкафчике последнюю таблетку анальгина, проглотил, запив ее теплой водой, уселся в кресло, закрыл глаза. Затем резко повернулся и глянул в окно. Ему показалось, что за переплетом рамы, за заборчиком палисадника движется мужчина в сером плаще и широкополой шляпе. Но вновь разочарование – на подоконнике сидел воробей, маленький, невзрачный. Птичка перелетела на забор, тотчас вспорхнула и села на ветку клена, а на заборе появился рыжий соседский кот, Казимир Петрович иногда его подкармливал.