— То есть вы не помните какого-то особого отношения? — уточнил Даор.

— Н-нет, — неуверенно протянула я, потерла ладонью лоб. — Отец берег ее, осторожничал, но не могу сказать, что так уж трясся над ней или испытывал к ней какие-то особенные чувства. Ну, как бывает с вещами, имеющими историю и связанными с важными событиями.

— Вот как. Досадно, — посетовал Алый Хлыст, качнув головой, и в ответ на мой озадаченный взгляд пояснил с легкой улыбкой: — Было бы интересно, окажись здесь какая-нибудь страшная, грандиозная тайна.

— Это обычная лира, никаких потерянных и проклятых душ, — расплылась я в ответной улыбке, вспомнив всяческие истории, бродившие между людьми. Например, о лире, которая хранила дух и Искру погибшего от любви барда. Или, наоборот, о певце, который странствует по дорогам, и, если его песню слышат хорошие люди — она приносит им счастье, а если злые и корыстные — смерть.

Алый Хлыст бросил на меня насмешливый взгляд, отложил лиру и взял в руки чехол — нечто вроде корзины, обтянутой кожей. Внимательно осмотрел и ощупал его.

— Что здесь? — спросил, открывая вшитый внутри карман.

— Песни, — пожала плечами я. — Отец многое записывал. Он сам очень плохо складывал стихи, поэтому старался хранить все песни, попадавшие в его руки.

— Интересно, — проговорил Даор, доставая стопку листов. Некоторые из них были прошиты тонкой бечевкой, чтобы не рассыпались, некоторые лежали отдельно; старые, иные даже ветхие, часто засаленные — многому я училась как раз по этим записям, отец не успел передать все, что знал.

В кабинете повисла тишина. Алый Хлыст внимательно изучал бумаги, кажется вчитываясь в каждую строчку. Я первое время напряженно следила за ним, ожидая откровения, но потом заскучала. Сначала просто начала глазеть по сторонам, но ничего интересного, кроме кип документов и каких-то книг, не углядела. Хозяин кабинета как будто забыл о моем существовании, и, помаявшись еще немного, я взяла со стола лиру. Чем просто так скучать, лучше разбавить ожидание музыкой.

Первые звуки были робкими и неуверенными, но Даор даже не глянул в мою сторону, и я осмелела, хотя петь не стала. Наигрывала разные мелодии, мысленно извиняясь перед лирой за то, что давно не брала ее в руки и вообще не вспоминала о ней, пока она в одиночестве добиралась до дворца.

— Какое занятное… сказание, — проговорил Алый Хлыст, когда стопка просмотренных листов перевалила за половину.

— Которое? — я, заинтригованная, отложила лиру, чтобы подняться и заглянуть в бумагу, которую Даор держал в руках. Неужели там действительно есть нечто удивительное, ради чего некто был готов рискнуть жизнью? Однако выбор Алого Хлыста меня разочаровал: — Обыкновенная песня, и сюжет банальный… Или здесь неправильный перевод и на самом деле текст о чем-то другом?

— Нет, в целом перевод верный, — возразил мужчина, кончиками пальцев проходя по вязи претских символов — именно на этом языке была записана песня, к которой прилагался сделанный рукой отца перевод. — Дело не в содержании, в форме. Судя по изяществу вязи, писал это весьма грамотный человек, прекрасно владеющий языком и имеющий большой опыт письма; скажем, у меня столь аккуратно не получится даже при большом старании, потому что претский я знаю довольно посредственно. Но для вязи такой изумительной красоты здесь слишком много ошибок, причем очень грубых.

— И о чем это говорит?

— Полагаю, о преднамеренности всех этих ошибок.