Когда мы попросили объяснить мотив этого поступка, претец долго мялся, но в конце концов сознался: Нарамаран обещал помочь ему с получением власти над страной во всей ее полноте, без посредничества визирей, и Ламилимал с радостью согласился.

Судя по тому, с какой неохотой отвечал мужчина на эти вопросы и как отводил глаза, сейчас он сам понимал всю глупость подобного шага и тяготился своим поступком. Впрочем, читать ему нотации все равно никто не собирался: не тот человек, не те обстоятельства. Хотя по мере рассказа меня все настойчивей посещало желание не столько отчитать его, сколько как следует выпороть.

Нарамаран явился к брату уже здесь, в Вирате, и шах поверил ему сразу: собственной слабой Искры Ламилимала хватило, чтобы определить родство, а больше окрыленный перспективами правитель Преты ничем не интересовался. Не исключено, что поверить заставила сила пришлого дана: не мог претец поверить в добрые намерения единокровного брата, способного посягнуть на Золотой Ковер! Он с молоком матери впитал мысль о том, что за место под солнцем придется бороться с собственными родственниками, и если сам Ламилимал не оборвал ничьей жизни в борьбе за Посох, то только по причине малолетства.

— А почему тот дан не заставил вас забыть его? — полюбопытствовала я. — Ведь подобное он умел, насколько мы знаем, прекрасно.

— За это следует поблагодарить божественную мудрость покойного шаха Матиритама Аха Авидивы, да будет его пребывание на Железных облаках благополучным, — сообщил Ламилимал, почтительно склонив голову в знак уважения к отцу.

Оказалось, что предусмотрительный родитель, прежде чем доверять что-то важное человеку, который вполне мог попытаться умостить свою… персону на Золотом Ковре — а Нарамаран являлся хоть и незаконным, но старшим сыном шаха, — стребовал с того какую-то очень заковыристую клятву, запрещающую причинять вред родной крови и лгать шаху.

Окрыленный таким известием, а также тем, что лично ему самому ничего делать не требовалось, Ламилимал уцепился за предложение дана обеими руками, так что мысль о воздействии на шаха со стороны главного виновника наших неприятностей пришлось отбросить. Никаких чар и Хаоса, претца подвели собственная жадность и самонадеянность, желание счистить ржу чужими руками.

Как понимал теперь шах, единственной целью этого человека была возможность беспрепятственно проникнуть во дворец и перемещаться по нему и за его пределами по собственной надобности. Так ему удалось обмануть защиту дворца: для Нижнего Нарамаран являлся частью претской делегации, пусть официально он в списки не входил.

Обойти охрану другим путем он не мог. Всех входящих во дворец встречала стража, а при попытке обмануть ее с помощью любых, даже самых безобидных чар или пробраться, скажем, через окна за подозрительного пришельца бралась уже собственно защита дворца, те чары, которые из поколения в поколение укрепляли мои предки и к которым обитающая здесь полуразумная сущность, опекавшая лично кесаря, имела весьма опосредованное отношение.

Для чего Нарамарану все это было нужно на самом деле, зачем ему было нападать на моего супруга, на Рину и влиять на меня — претец уже не знал. На провокацию его тоже подбил старший родственник, утверждая, что большой беды не будет, если немного подразнить альмирца. И тогда, когда он это говорил, все казалось шаху логичным, убедительным и забавным. И на то, что кесарь своему мужу изменяет, тоже намекнул Нарамаран, заверив, что назавтра у него будут доказательства, вот богоравный и не удержался.

Мальчишка. Задиристый, горячий и дурной.