А потом, когда Сарталь не стало, Фергр взялся за нас сам. Младшим было пять и четыре, они быстро забыли другую жизнь, а перевоспитывать пятнадцатилетнего лба оказалось поздно. Поэтому меня посчитали «совершенно испорченным», о чем не уставали напоминать. А ведь я еще и дан, то есть совсем не военный человек! Но до определенного момента король не предпринимал никаких шагов относительно меня — я более-менее оправдывал ожидания и не раздражал его всерьез. Лет пять.

Всю свою сознательную или по крайней мере более-менее взрослую жизнь я терзался одной мыслью: как талантливый, даже гениальный военный стратег и тактик в мирной жизни может проявлять такую узколобость и недальновидность?

Сделать и, главное, принять подобный вывод было очень сложно, я потратил на это несколько лет. Я видел ошибочность, даже глупость поступков короля, но не верил самому себе и полагал, что просто чего-то не понимаю и не замечаю. Он приучил нас никогда и ни при каких обстоятельствах не перечить. Но когда в итоге прав оказывался я и время демонстрировало всю несостоятельность совершенных Фергром шагов, в один момент я не выдержал и возмутился. Тогда-то меня и сослали в самую глушь, на дальние гарнизоны, к тварям и голым, унылым горам. Под предлогом продолжения службы, которую мы действительно несли все трое, но обычно в более удобных местах, на границе с Виратой.

После этого наши отношения с отцом окончательно испортились. Несколько лет мы виделись только на официальных мероприятиях или по большой надобности, разговаривали равнодушно, как король и его вассал. А после моего ранения не виделись вовсе.

Если бы Фергр хотел, он вполне мог бы обойти закон и оставить наследником меня, но это была удобная возможность избавиться от неугодного сына. Так что с Альмирой меня больше ничто не связывало и не удерживало там, и я не видел смысла цепляться за обрывки прошлого. Тем более не такие уж приятные обрывки, особенно в сравнении с исключительно радушным и теплым приемом здесь. Мягко говоря, глупо страдать, ныть и жаловаться на прошлые обиды, когда настоящее куда радостнее воспоминаний.

С каждым днем я все яснее осознавал, что именно здесь вдруг оказался на своем месте. Да, невозможность нормально общаться с окружающими по-прежнему угнетала меня, но сейчас я, кажется, вполне готов был это терпеть. Нет, не просто терпеть; терпеть я мог и в Альмире, при королевском дворе. Сейчас я мог нормально жить с этим неудобством, испытывая привычное раздражение и злость лишь иногда, в ответственные моменты, когда рядом не оказывалось Дривы или хотя бы Виго. Пожалуй, по-настоящему тяжело было не иметь возможности говорить с собственной женой, тут переводчика уже не позовешь, но девочка искренне старалась решить эту проблему, все свободное время посвящая изучению языка немых.

Редкое ощущение, которого я давно не переживал, — чувствовать себя нужным. Не только быть, умом осознавать ответственность и важность собственного дела, а ощущать Искрой и сердцем потребность окружающих в собственной персоне.

Не незаменимым; я прекрасно понимал, что, не было бы меня, Тия выбрала кого-то другого, и не обязательно с этим, другим, все складывалось бы хуже. Но здесь и сейчас у меня были дела, много важных и нужных дел, была женщина, которая радовалась встрече со мной, было будущее — не сказать, что безоблачное, но интересное. Были враги, и это тоже радовало: как сказал один из авторов древности, «если кто-то хочет, чтобы ты умер, — значит, ты живешь полной жизнью».

Вот о чем я старался не думать, так это о перспективе появления ребенка. Радость в связи с этим была всего одна: собственно факт рождения наследника очень важен с политической точки зрения, для народа и всей страны. А прочие эмоции были тревожными, я беспокоился за жизнь и здоровье Тии.