Шон перевел дыхание. Вместе с социальным работником они обсудили то, что называлось «предварительным родительским планом». Шон видел, что Лили была согласна не со всеми его пунктами, однако перед детьми она не показала своих чувств. Это одно из ее главных достоинств. Она действительно ставит детей на первое место. Шон знал, что завещание привело Лили в ярость, однако ради детей она держала свое недовольство при себе.

— А кто будет заботиться о нас, когда мы поедем к папе? — спросила Чарли.

— Мы больше не поедем к папе, тупица, — ответил Камерон. — Его там нет. Ты что, не понимаешь?

— Эй, — оборвал его Шон, — хватит!

Чарли повесила голову.

— Послушай, все будет хорошо, — заговорил было Шон, однако его никто не услышал, потому что именно в этот момент Эшли дотянулась до кнопки, включавшей измельчитель под раковиной. Измельчитель взревел, и глаза Эшли распахнулись от ужаса. Потом ее личико сморщилось, как смятый носовой платок, и она издала свой коронный пронзительный визг.

Все, кто был в кухне, бросились к ней: Шон, Лили, Камерон, даже Чарли, и попытались успокоить малышку. Шон взял ее на руки и прижал к себе. В середине недели Эшли решила, что он заслуживает доверия, и теперь разрешала ему брать себя на руки. Она прижалась к нему, и постепенно ее рев затих. Потом, упершись кулачками в грудь Шона, Эшли посмотрела ему в глаза.

— Па!

Странное чувство сдавило ему грудь.

— Дядя Шон. Меня зовут дядя Шон. Можешь так сказать?

— Па! — снова сказала она и засунула в рот большой палец.

Поздно ночью Чарли пришла в комнату Камерона в материнской ночной рубашке. В ней Чарли казалась крошечной и потерянной. Ее глаза были огромными — Камерон посмеялся бы над сестрой, если бы не почувствовал, что девочка до ужаса напугана.

— Что случилось? — спросил он. — Почему ты не спишь?

— Из–за Эшли, — тоненьким, испуганным голоском произнесла Чарли.

О господи! Еще и Чарли. Кто еще знает об этом?

Камерону стало жаль сестру — он обнял ее и прижал к себе. Она была теплая, а волосы пахли детским шампунем.

— А что с ней такое? — спросил он, заранее зная ответ. Боже, Камерон сам был напуган не меньше Чарли.

— Мама сказала, что наш папа не отец Эшли. Что она не его.

Камерон глубоко вздохнул. И что теперь делать — сказать сестре, что ее мать солгала или что она спала со всеми подряд?

— А когда она это сказала?

— В начале весны. Она очень разозлилась, когда папа увез нас в Калифорнию.

Камерон похолодел.

— Она сказала об этом папе?

— Нет. Только мне. Она… ну, она была грустная и злая, и ей больше не с кем было поговорить.

Наверное, тем вечером она выпила бутылку вина, как и тогда, когда сказала Камерону. Злость на мать, как кислота, жгла его. Ужасно злиться на родителей, когда их уже нет в живых, однако иногда он не мог справиться с собой.

— Наверное, здесь какая–то ошибка, — заметил Камерон. — Ты неправильно поняла. Она имела в виду что–то другое.

— Она сказала мне, — повторила Чарли. — Многие думают, что я дурочка, но это неправда. Она сказала, что у Эшли другой папа, и теперь я боюсь, что он придет и заберет ее.

Камерон тоже боялся этого.

— Самое главное — ничего никому не говорить. У нас будут большие неприятности, если ты скажешь кому–нибудь.

— Я не скажу, — прошептала Чарли.

— Правильно. Никто ее не заберет у нас. — Камерон положил руку на плечи Чарли. Произнося эти слова, он снова ощутил то, что преследовало его в последнее время: Камерон не знал, говорить правду или нет.