— Знаешь, ты ведь сделала первый шаг навстречу примирению, сама не подозревая об этом, — успокоила ее Марисса. — Ты сказала напоследок Бену, что не сомневаешься в том, что он поступит наилучшим образом. Когда Бен успокоится, он обязательно вспомнит твои слова, и они могут сыграть большую роль. Бен — умный и порядочный мужчина, и он поймет, что все не так безнадежно, как представлялось вначале.

В следующий вторник Нина шла по Брук-стрит. Она направлялась в ресторан, где Седрик Стейвей обещал угостить ее обедом, о чем они договорились когда-то в день Святого Валентина. Выдался редкий для Лондона ясный и теплый день, и Нина старалась думать только о цели своей поездки и не вспоминать о том, что произошло в Нью-Йорке.

Лондон всегда нравился ей, и на этот раз Нина была очень довольна своими контактами и приобретениями. Дела в Лондоне пошли столь удачно, что теперь она подумывала о том, не задержаться ли ей и в Париже. Может быть, и там ей повезет. Кроме того, в Нью-Йорке, судя по всему, ее никто не ждал.

Все последние дни, находясь в номере гостиницы, Нина не сводила глаз с телефона, мысленно прикидывая разницу во времени между Лондоном и Нью-Йорком. Несколько раз она снимала трубку, чтобы позвонить Бену, но каждый раз останавливалась. Вдруг он откажется говорить с ней?

«Мы еще увидимся по вопросу завещания, — напомнила себе Нина, подходя к ресторану. — Поэтому лучше оставить все как есть, пока я не вернусь в Нью-Йорк».

Хотя подобная мысль была вызвана всегда присущим ей чувством осторожности и осмотрительности, внутренний голос подсказывал Нине, что пришло время забыть о старых привычках, ведь слишком многое изменилось в ее жизни.

Ресторан оказался французским, с очень удобной мебелью и великолепной кухней. Седрик Стейвей уже расположился за столом и разговаривал с официантом, когда Нина вошла в зал. Он встал и одобрительно оглядел ее черно-розовый шелковый костюм.

— Дорогая Нина, — улыбнулся Седрик. — Ты как раз вовремя, я опасался, что антикварная ярмарка заставит тебя забыть о том, который час. Видела что-нибудь интересное?

— Семифутовый лакированный секретер королевы Анны. От него никто не мог отвести глаз, — ответила Нина, садясь и разворачивая салфетку.

— И именно поэтому никто его не купил, — фыркнул Седрик. Хотя ему было далеко за семьдесят, он пристально следил за тем, что происходило в мире антиквариата. — Ему место в музее — он слишком привлекает к себе внимание.

Они несколько минут поговорили о сравнительных достоинствах викторианского и эдвардианского серебра, о французском хрустале и восточном фарфоре. Седрик задал несколько вопросов о Патриции, и Нину вдруг как будто обожгло молнией. Неужели Седрик все эти годы знал, что Патриция приходилась ей бабушкой? Ей вспомнился телефонный разговор с ним в день Святого Валентина. Может быть, он тогда ожидал от нее признания?

— Что-то не так? — спросил Седрик. — В последние месяцы тебе пришлось нелегко, а когда человек нервничает, пища порой теряет свой вкус.

— Наверное, — согласилась Нина, глядя на свою тарелку с крабовым супом. — Нет, еда здесь отличная, но у меня сейчас мелькнула одна мысль. Я вспомнила ваши рассказы о моих бабушке и дедушке Своупах. Я в последнее время мало о них думала, — с сожалением добавила Нина.

— Эва всегда говорила, что ты очень хорошая внучка, — утешил ее Седрик.

— Эва умерла, когда мне было шестнадцать лет, но я очень хорошо помню, с какими словами она всегда встречала меня, — сказала Нина, когда официант убрал суп. — «И чья это маленькая девочка?» — спрашивала она. Эва всегда говорила от чистого сердца, но только теперь я поняла, что в них был заложен двойной смысл.