Ник поставил серебряную шкатулку на кофейный столик и, глядя на ее полированную крышку, ясно, словно в волшебном кристалле, но показывающем не будущее, а прошлое, увидел себя и своих двоих друзей в Вашингтоне в январе 1961 года и снова окунулся в воспоминания.

Ледяной холод. Метель. Костры, полыхающие на Мэдл-стрит. Памятник Вашингтону в лучах прожекторов. Незабываемое, захватывающее дух зрелище церемонии среди снежных завалов, отблесков пламени и яркого света юпитеров. Ночной инаугурационный бал. Виктор, ослепительно красивый в вечернем костюме, и Катарин, стоящая между ними в вечернем платье из серебряной парчи, с бриллиантами, сияющими в ушах и на шее, живое воплощение мировой кинозвезды. И следующий день на площади перед Капитолием, где они, прижавшись друг к другу, слушали Роберта Фроста, читавшего свою, специально написанную к этому случаю, поэму. Ослепленный лучами солнца, отражавшимися от снега, поэт не смог дочитать поэму до конца, и, хотя вице-президент Линдон Джонсон пытался заслонить его от солнца своей широкополой шляпой, старый гений все равно был не в состоянии читать по бумаге, и тогда он прочитал наизусть одно из своих старых стихотворений. Наконец прибыл молодой президент и с непокрытой головой, без пальто встал перед ними, чтобы произнести инаугурационную речь. И вот уже звучит его голос с легко узнаваемым бостонским произношением: «Позвольте заявить сейчас с этого места всем друзьям и недругам, что эстафета власти принята новым поколением американцев…»

Ник заморгал. Голос президента, звучавший в его ушах, затих, а ему на смену пришли другие голоса — Виктора, Катарин и его собственный. Он отчетливо слышал их взволнованные разговоры, их веселый смех в те счастливые праздничные дни в Вашингтоне, а потом — в Нью-Йорке. С того памятного января начался совсем новый этап в его отношениях с Катарин. Завязавшаяся между ними дружба постепенно крепла и углублялась. Когда бы он ни приезжал в Калифорнию, Катарин неизменно приглашала его на обед в свой недавно купленный дом в Бель-Эйр. Они ходили вместе по кинотеатрам и шикарным ресторанам Беверли-Хиллз, где Катарин, встречаемая с царскими почестями, имела возможность продемонстрировать свои драгоценности и ослепительные вечерние туалеты. Но она сама подсмеивалась над всеми этими глупостями, относясь с юмором к восторгам своих почитателей, и Ник просто обожал ее за это.

Два года спустя после их поездки на инаугурационную церемонию, в 1963 году, Катарин приехала в Нью-Йорк, чтобы выступить в спектакле на Бродвее. То была новая постановка ее лондонского хита «Троянской интерлюдии», которая до того ни разу не шла в Штатах. Она блистала в ней вместе с Терри Огденом, ставшим к тому времени популярной кинозвездой и завоевавшим собственное имя в Америке. И вот в эти солнечные дни, переполненные весельем и напряженным трудом, в тихие вечерние часы после представлений, проводимые в оживляемых смехом доверительных беседах, они с Катарин полюбили друг друга с такой силой, которая ошеломила их самих.

Ник закрыл лицо руками, отгоняя от себя видение: тонкое бледное лицо, необыкновенные глаза цвета морской волны, облака каштановых волос. «Уходи прочь, я не хочу вспоминать тебя, я не хочу, чтобы ты снова вторгалась в мою жизнь! Я не стану встречаться с тобой, Катарин!»

Подняв бокал, Ник, дрожа всем телом, одним глотком осушил его. Внезапно он вспомнил снова о Франческе. Интересно, как она на самом деле отнеслась к известию об ожидаемом возвращении Катарин? Что бы там она ни говорила, Ник был убежден, что главной ее реакцией был страх.