— О дорогая… — Слезы вновь потекли по щекам Лоры. — Так глупо плакать, но ничего не могу с собой поделать. Может, и не следует радоваться, но я безумно счастлива за тебя.

— По-твоему, Алек взбесится, когда мы ему сообщим?

— Неужели ты так плохо думаешь о своем отце?

— Больше всего, — сказала Габриэла, — мне хочется вернуться в Лондон вместе с вами… Может быть, пожить у вас до рождения ребенка.

— Живи сколько хочешь.

— Тесновато нам будет в том маленьком домике.

— А мы уговорим Алека купить дом побольше, с садом.

Они рассмеялись, две женщины, устраивающие заговор против мужчины, которого обе любят.

— Всегда мечтала об этом. Не о большом доме — о ребенке. Но мне уже тридцать семь, и время от времени мои детородные органы начинают дурить… В общем, пока мне не очень везло. Поэтому я и легла на операцию. И поэтому я здесь. Поэтому не поехала с ним ни в Гленшандру, ни в Нью-Йорк. Но раз уж мне не суждено родить, хоть ты…

— На безрыбье и рак рыба?

— Ну что ты! Зачем же так!

Их внимание отвлекло какое-то движение в доме. Они подняли головы и увидели, как на террасу через стеклянные двери гостиной вышел Джеральд. Они наблюдали, как он взял стопку сложенных один на другой садовых стульев и принялся расставлять их на солнце вокруг белого железного стола. Потом, нагнувшись, поднял с земли какой-то мелкий мусор — возможно, спичку — и выдернул пару сорняков, торчавших меж каменных плит. Удовлетворенный наведенным порядком, он вновь исчез в доме.

— Замечательный человек, — промолвила Габриэла.

— Да, замечательный. Алек всегда преклонялся перед ним. Бедняга. Шестьдесят лет прожил холостяком, а теперь вот на его голову свалился полный дом женщин. Нас так много. Бесхозные женщины. Женщины без мужчин. Старая Мэй, штопающая носки в своей комнате; свою жизнь она прожила. Друзилла, мать-одиночка; у нее нет никого, кроме ее малыша. Сильвия Мартен, подруга Евы, постоянно наведывающаяся сюда в поисках общения. Пожалуй, она самая одинокая из всех. А еще ты. И я.

— Ты? Одинока? Но ведь у тебя есть Алек.

— Да, у меня есть Алек. Казалось бы, жаловаться не на что.

— А чего тебе не хватает?

— Да всего хватает. Просто до меня у него была другая жизнь, и я к ней не имею никакого отношения.

— A-а. Значит, ты про мою мать. Про «Глубокий ручей». Про меня.

— Прежде всего про тебя. Алек никогда про тебя не говорил. И это разделяло нас, как барьер, который я никак не могла разрушить, — не хватало ни уверенности в себе, ни решимости.

— Ты ревновала его ко мне?

— Нет, я не о том. — Лора лежала, пытаясь выразить свои чувства, найти верные, бесконечно важные слова. — Думаю, я была одинока по той же причине, что и Алек. Ты была не барьером, а зияющей пустотой, Габриэла. Ты должна была быть здесь, с нами, а тебя не было.

Габриэла улыбнулась.

— Ну, теперь вот она я, здесь.

— А как же Эрика? Она будет волноваться?

— Нет. Она думает, что я все еще плаваю вокруг Виргинских островов в веселой компании социально приемлемых нью-йоркцев. Когда отец вернется и будущее немного прояснится, я напишу ей, сообщу о том, что произошло.

— Она будет скучать по тебе.

— Не думаю.

— Ей бывает одиноко? Она страдает от одиночества?

— Никогда. У нее ведь есть лошади.

Они еще какое-то время лежали молча. Потом Лора глянула на часы, встрепенулась и села.

— Ты куда? — спросила Габриэла.