— В Нью-Йорк. В командировку. С мистером и миссис Боулдерстоун.

— О… — Габриэла внезапно ощутила слабость в ногах.

Она села на нижнюю ступеньку лестницы, опустила голову, взъерошила волосы. Уехал в Нью-Йорк. Она опоздала всего на несколько часов. Их самолеты, должно быть, разминулись в ночи, разлетелись в противоположных направлениях.

Миссис Эбни, видя, что она сама не своя от усталости и разочарования, засуетилась по-матерински.

— В кухне пусто, потому что хозяев нет. Пойдем-ка ко мне, чаем тебя напою. Как в старые добрые времена. Помнишь, как я поила тебя чаем после школы, когда мамы не было дома? Как в старые добрые времена.

В подвале миссис Эбни тоже ничего не изменилось. Там было сумрачно и уютно, как в барсучьей норе. Тюлевые занавески препятствовали проникновению света, сочившегося с улицы, а ее маленькая плита даже в августе была раскалена, как паровой котел на пароходе.

Пока миссис Эбни ставила чайник, доставала чашки с блюдцами, Габриэла выдвинула стул и села за стол. Огляделась. Те же знакомые фотографии, календарь с изображением колокольчиков в лесу, заключенный в рамку, фарфоровые собачки на обоих концах каминной полки.

— А где Дикки? — спросила Габриэла.

— О, мой маленький Дикки умер. С год назад. Племянник хотел подарить мне волнистого попугайчика, но я не решилась. — Старушка заварила чай. — Что-нибудь сделать поесть?

— Нет, просто чаю выпью.

— Просто чаю? Когда ты последний раз ела?

Габриэла не помнила.

— Какое-то время назад.

— У меня есть хлеб со сливочным маслом.

— Я не голодна, спасибо.

Миссис Эбни села напротив, налила чай. Сказала:

— Ну, выкладывай все свои новости. И про маму. Как она? У нее все хорошо? Замечательно. Господи, кажется, ты так давно уехала… Лет шесть прошло, наверно. Сколько тебе теперь? Девятнадцать? Да, так и думала, что тебе, должно быть, исполнилось девятнадцать. Ты не сильно изменилась. Я сразу тебя узнала. Только волосы короткие. И в блондинку перекрасилась.

— Нет, я не красилась. Они сами по себе обесцветились — от вест-индского солнца и хлорированной воды в бассейне.

— На мальчишку ты похожа. Вот что я подумала, когда увидела тебя в дверях. Потому так и испугалась. Сейчас столько хулиганья развелось… А я должна присматривать за домом в отсутствии твоего отца.

Габриэла отхлебнула из чашки. Чай был темный, крепкий, ароматный, какой всегда пила миссис Эбни.

— А жена отца… Она тоже поехала с ним в Нью-Йорк?

— Нет, я же сказала: он улетел с Боулдерстоунами. Нет, нынешняя миссис Хаверсток уехала в Корнуолл. Уже довольно давно. — Миссис Эбни понизила голос до доверительного шепота. — Ей делали операцию. По женской части, знаешь.

— Бедняжка.

— В общем, — продолжала миссис Эбни своим нормальным тоном, — доктор запретил ей ехать в Шотландию, и она отправилась в Корнуолл. — Старушка глотнула чаю и опустила чашку на блюдце. — Чтобы поправить здоровье.

— Вы знаете, где она?

— Нет, где — не знаю. Мистер Хаверсток не оставил мне адрес. У кого-то из его родственников гостит в Корнуолле.

— В Девоне и Корнуолле десятки Хаверстоков. Она может быть у кого угодно.

— Мне жаль, но я не знаю, где она… Разве что… Вчера вечером пришло какое-то письмо. Кажется, из Корнуолла. — Миссис Эбни поднялась из-за стола, прошла к буфету и выдвинула ящик. — Секретарша твоего отца каждое утро заезжает сюда и забирает всю почту, потом разбирает ее на работе.