— Могила очень ухоженная, как это объяснить?

— Знаете… так бывает… Так бывает в этой деревне.

Голубоглазый мужчина сделал глубокую затяжку и, отступив на несколько шагов назад, указал рукой на расположенную поблизости надгробную плиту с желто-синим пластиковым цветком, который был привязан к ржавому кресту с помощью полуистлевшего шнурка. На камне была изображена излишне слащавая, на взгляд Тины, голубка в полете.

— Жоан Эспландиу Карманиу, — прочла Тина.

— Вентура. Из дома Вентура.

— Я их знаю.

— Здесь покоятся дети, Жоан и Роза. Видите? Об отце ничего не известно.

— Возможно, он умер во Франции.

— Может быть. Но здесь он точно не захоронен.

— Роза Эспландиу Карманиу. Ее сердце было большим и чистым, как Монтсент, — прочла Тина и на какое-то время замолчала, почувствовав укол зависти, как, должно быть, происходило с каждым, кто задумывался над этой эпитафией.

— Роза Вентурета… — сказал мужчина, дотрагиваясь рукою, теперь уже в перчатке, до небритой щеки.

— От чего она умерла?

— От тифа. — И после небольшой паузы, которая показалась Тине печальной, добавил: — От тифа, и было ей всего двадцать годков. — И словно желая освободиться от нахлынувших воспоминаний: — И Жоан Вентурета.

— А он от чего умер?

— От пули.

До этой минуты Тина не обращала внимания на слова, выбитые под именем: подло убитый фашистами.

Жауме Серральяк с философским видом приподнял брови:

— Столько вражды и столько злобы, а в конце концов все равно все покоятся здесь, рядышком. Вот эти двое лежат здесь вместе уже сорок лет и дальше будут лежать. Мой отец всегда говорил, что это как сняться на общем фото: раз уж оказались вместе, то никуда от этого не деться.

Тина подошла к могиле семьи Вентура. Хотя цветок был из пластмассы, непогода его не пощадила; а может быть, он завял от жалости к одиночеству молодых представителей семейства. Мужчина вновь сделал глубокую затяжку, словно подчеркивая важность заявления, которое последовало за ней:

— Дурная это была история. Уж шестьдесят лет прошло, а раны все никак не заживают.

Он потряс головой, словно воспоминания давили на него тяжким грузом. И неожиданно оживился:

— Сколько всего ужасного тогда произошло… В доме Фелисо один покойник, в доме Миссерет — два, а семейство Тор потеряло на войне двух сыновей. А еще бедняга Маури из дома Марии дель Нази. Ну и убитые из дома Грават, конечно.

Он показал на семейную гробницу, располагавшуюся немного в стороне от того места, где они стояли. Потом вдруг понизил голос, словно опасаясь, что вокруг полно доносчиков.

— А представляете, есть такие, кто над всем этим потешается, — признался он. Сделал глубокую затяжку и выпустил дым. — В Торене совсем не много народу, но при этом не очень-то они между собой ладят. А вы журналистка?

— Я пишу книгу о селениях Пальярса. Дома, улицы…

— И кладбища.

— Ну… Да, думаю, да.

— На кладбищах вся история деревень как бы в застывшем виде. — Он показал на могильные плиты и склеп в глубине. — Усыпальница дома Грават отличается от других. Почти в каждой деревне есть хоть одна богатая семья. И на каждом кладбище — фамильный склеп. Когда делаешь надгробия, многое узнаешь.

Тине смутно вспомнилось что-то из Шекспира, но она не смогла восстановить в памяти точную цитату. Подошла к усыпальнице. Надпись гласила: семейство Вилабру, и главным украшением мавзолея была скульптурная композиция, автор Ребуль: ангел за письменным столом с открытой книгой, в которой он, как можно было предположить, записывал имена праведных душ семьи Вилабру для небесного входного реестра.