— Да, никто из нашего дома больше ни разу не ступал на эту улицу. — Слегка понизив голос: — В память о моем брате.

У Тины екнуло сердце. Она совладала с собой и решила задать менее рискованный вопрос:

— А люди что говорили?

— Мы были не единственными, кто перестал ходить на эту улицу. — Старуха взяла чашку дочери и нетвердой рукой поднесла ее к губам, словно собираясь сделать глоток, но лишь с наслаждением вдохнула аромат кофе. Селия отняла у матери чашку, чтобы та ее не уронила, и поставила на место. Старуха, похоже, этого даже не заметила. — Рамона из дома Фелисо, бедняжка, так и умерла, не дождавшись нового переименования.

— А остальные?

— Бурес из дома Мажалс, Нарсис, Баталья… — Она прервала перечисление, чтобы вспомнить все имена. Взглянула на чашку с кофе и продолжила: — Семейство Савина, Бирулес… Ну и дом Грават, разумеется.

— Что они?

— Они были на седьмом небе от счастья; как они радовались, когда пришли националисты. А Сесилия Басконес, ну, у которой лавка, вот тварь, выскочила на улицу перед своим домом и принялась петь «Лицом к солнцу»…

Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание, словно запыхавшись на бегу, и добавила все эти людишки были в восторге оттого, что улицу назвали в честь фалангиста Фонтельеса. Потом надолго замолчала, а Тина с Селией почтительно ждали, пока она снова заговорит. Тина подумала, что, судя по всему, все перечисленные имена огнем выжжены в памяти старой Вентуры.

Прошло целое столетие, прежде чем Тина осмелилась спросить:

— А остальные?

— Молчали. — Теперь она смотрела Тине прямо в глаза. — В этой деревне всегда было много немых. И много предателей.

— Мама…

— Но это правда! Назвать улицу именем этого ублюдка, который донес на моих дочерей, потому что подслушал их разговор в классе… — Она устремила взгляд в бесконечность, словно колеблясь, продолжать или остановиться. — Хотя было бы еще хуже, если бы улицу назвали в честь Тарги.

Дочь, очень деликатно, Тине:

— Прошло шестьдесят лет, но у нас все это засело в душе слишком глубоко. — На лице у нее проступила робкая улыбка. — В это трудно поверить, правда?

— А что это был за донос?

— Мы с сестрой все время боялись, потому что ходили слухи, что нашего отца ищут, чтобы убить, и мы обсуждали это в классе…

— И этот нечестивец услышал их разговор, — перебила ее старуха, — и тут же, не теряя ни минуты, побежал к алькальду докладывать и сообщил ему Вентура прячется у себя в доме, я слышал, как его дочки пяти и десяти лет от роду об этом говорили, они не знают, что делать, потому что еле живы от страха. И что же, вы можете поверить, что приличные жители деревни после этого продолжали считать его человеком, а не чудовищем? — Устремив взгляд в стену, она, похоже, созерцала прошлое. — А потом случилось то, что случилось.

Старуха перевела дух, постучала палкой по полу и повторила:

— Хотя, как я уже сказала, в этой деревне всегда было много предателей.

— Мама, эта сеньора может подумать, что…

— А зачем же она пришла сюда? Она сама хотела все узнать.

Мать с дочерью перебрасывались между собой фразами так, словно Тины здесь не было. Потом, чтобы прекратить спор, Селия произнесла сухим тоном:

— Мама, вы же знаете, что потом его схватили…

— И я больше так никогда и не увидела своего мужа. — Обращаясь к Тине, словно обвиняя ее в чем-то: — Что бы там ни говорили.