Мне все же приходится оторваться от окна, когда мисси просыпается и зажимает рот руками в приступе дурноты. Я едва успеваю подставить ей тазик, чтобы она не запачкала пол.

Джуно Джейн поднимается с кровати, смачивает лоскут ткани в кувшине и протягивает мне. Глаза у нее красные, ввалившиеся. Невзгоды измучили ее неокрепшую душу.

– Nos devons еп parler ,–  говорит она и кивает на мисси.

– Не сегодня, – отвечаю я. Мне уже удается кое что понимать по французски. Джуно Джейн всегда на него переходит, когда мы не хотим, чтобы остальные обитатели форта поняли, о чем мы толкуем. Тут полно людей, охочих до наших секретов. – Не будем говорить о мисси сегодня. Давай завтра. За это время ничего толком не изменится.

– Elle est enceinte , –  говорит Джуно Джейн, и я безо всяких пояснений понимаю, что означает последнее страшное слово. Мы обе знаем, что мисси беременна. За все время нашего путешествия у нее ни разу не было месячных. Почти каждое утро ее тошнит, а грудь у нее сделалась до того чувствительной, что она не дала бы мне ее перевязать, даже если бы мы еще носили мужскую одежду. Она хнычет и суетится, если корсет завязан слишком туго, – а здесь его приходится носить ради приличий.

Мы с Джуно Джейн ни словом обо всем этом не обмолвились до настоящего момента, надеясь, что, если не обращать на это внимания, все как нибудь само собой разрешится. Я не хочу думать о том, как это произошло, кто отец ребенка. Но понятно одно: доктор и его супруга уже очень скоро обо всем догадаются. Нам нельзя тут задерживаться.

– Сегодня тебе придется проститься с папой, – говорю я Джуно Джейн. Слова застревают в горле, цепляются за него, точно репей за одежду. – Ты сегодня такая красивая! Хочешь, я тебя причешу? Волосы уже немного отросли.

Джуно Джейн кивает и натужно сглатывает, а потом садится на край своей постели. В комнате две железные койки с колючими матрасами. А я сплю прямо на полу, на тюфяке. Двум белым девушкам и одной черной разрешают заночевать вместе лишь при одном условии: если черная будет спать, как спали рабы, – в изножье у белой.

Джуно Джейн напряженно замерла. Ее худенькие плечи выглядывают из хлопковой рубашки, подбородок дрожит, а губы плотно сжаты.

– Поплачь, не надо стесняться, – говорю я ей.

– Мама такое не одобряет, – отзывается она.

– А я вот ее не особо жалую, – у меня сложилось не слишком то хорошее впечатление о ее мамаше. Пускай мою маму у меня отняли, когда я была еще совсем крохой, но она всегда говорила мне только хорошее. То, что оставалось в памяти. Мамины слова живут в ней дольше всех. – Дай потом, ее же тут нет, правильно?

– Non.

– Ты собираешься к ней вернуться?

Джуно Джейн пожимает плечами:

– Сама не знаю. Она – все, что у меня осталось.

Сердце у меня сжимается. Я не хочу, чтобы она возвращалась. Да еще к женщине, готовой продать родную дочь любому мужчине, который только предложит ей кругленькую сумму.

– У тебя есть я,  Джуно Джейн. Мы с тобой семья. Ты об этом не знала? У моей матушки и твоего папы был общий отец, так что они, можно сказать, брат и сестра, только никто особо об этом не болтает. Когда моя мама была еще совсем крохой, бабушке пришлось ее оставить и перебраться в поместье, чтобы быть кормилицей новорожденному белому младенцу. А это значит, что человек, лежащий сейчас в больничной палате, мне сводный дядя. Ты не будешь одинока, когда отца не станет. И я хочу, чтобы сегодня ты помнила об этом, – затем я рассказываю ей, что масса и моя мама родились с разницей всего в несколько месяцев.