В дверь стучат. Супруга доктора сообщает, что нам надо поскорее идти в больничную палату. Доктор просил передать, что кончина массы уже близко.

– Пойдем, – говорю я, быстро заканчивая Джуно Джейн прическу. – Надо проститься с твоим папой. Прочитать заупокойный псалом над его телом. Ты же его знаешь?

Джуно Джейн кивает, встает, расправляет платье.

– Мэ э э… Мэ э э… Мэ э э… – тянет мисси Лавиния, раскачиваясь в углу. Я ее не ругаю, пока мы одеваемся и готовимся к выходу.

– Ну все, хватит шуметь, – наконец говорю я. – Твой папа покидает этот мир, и ему сейчас лишние заботы ни к чему. Сколько бы обид ты на него ни таила, все равно он твой папа. Замолчи!

Мисси прерывает свою песню, и мы идем к постели мистера Госсетта, чинно и тихо. Джуно Джейн берет его за руку и опускается на колени, хотя пол жесткий. Мисси тихонько сидит на стуле. Доктор занавесил кровать муслиновыми шторками, и теперь на этом странном, бесцветном островке мы остались только вчетвером. Белые камни, выкрашенные белой известью, белые стропила, белое одеяло на синевато лиловых руках, исхудавших и безвольных. Лицо бледное, как простыня.

Он натужно дышит.

Проходит час. Затем второй.

Мы с Джуно Джейн читаем двадцать третий псалом. Говорим, что теперь он может уйти.

Но он цепляется за жизнь.

И я знаю почему. Все дело в тайне, которую он по прежнему хранит. Той, из за которой он тревожит мои сны, но которую не может открыть. Освободиться от нее ему не под силу.

Мисси начинает ерзать – сразу понятно, что ей надо в уборную.

– Мы скоро придем, – говорю я, притронувшись к плечу Джуно Джейн, и вывожу мисси из комнаты. Прежде чем задернуть занавеску, я вижу, как она наклоняется и кладет голову отцу на грудь, а затем принимается тихо напевать какую то песню на французском.

Солдат, сидящий на кровати в дальнем углу комнаты, закрывает глаза и прислушивается.

Я отвожу мисси справить нужду – теперь с этим делом куда больше возни, раз уж приходится носить дамские наряды. День выдался знойный, и вскоре пот катится с меня градом. Когда мы выходим на улицу, я смотрю на больничные окна. Меня омывает горячий от жгучего солнца ветер. Душа моя устала и иссохла, да и тело тоже иссохло, как этот ветер, и наполнилось пылью.

– Сжальтесь, – шепчу я и усаживаю мисси на грубо сколоченную скамейку у здания с широким крыльцом. Сама я устраиваюсь рядом в тени, откидываю назад голову и закрываю глаза, теребя бабушкины бусы. Ветер играет в дубовой листве, шевелит ветви тополей, растущих в долине. А где то неподалеку выводят свои песни речные птицы.

Мисси снова принимается мычать, словно подражая колесам телеги, только на этот раз куда тише:

– Мэ э э… мэ э э…

Ее песня все отдаляется и отдаляется, точно мисси уходит под воду – а может, это я ухожу. «Открой ка глаза, проверь, все ли с ней в порядке», – проносится в голове.

Но глаз я не открываю. Я устала, вот и все. Бесконечно устала от путешествий, сна на полу, попыток понять, как правильнее поступить. Рука падает на колени, выпустив бабушкины бусы. В воздухе пахнет известняком, кустами юкки с этими ее странными высокими стеблями и белыми цветами, опунцией и ее сладкими, розовыми плодами, полынью и ковылем, что колышутся повсюду до самого горизонта. Мыслями я уношусь далеко далеко, точно по водам широкой реки, о которой рассказывала бабушка. Я плыву до самой Африки, где растет красная, коричневая и золотая трава, а все синие бусинки вновь встречаются на одной нити, повязанной на шее королевы.

«До чего же это место похоже на Африку! – думаю я, прежде чем забыться. Я тихонько смеюсь и парю над травой. – Вот я и в Африке!»

Кто то касается моего плеча, и я просыпаюсь.