|
Одно неосмотрительное слово - и оратор будет сброшен с трибуны... Но он оперирует числами, экономическими данными, пусть они ничего не решают, но с ними надо считаться. Однако собрание ничего не хочет слушать, оно шумно выражает нетерпение. Цифры, в которые никто не вникает, разочаровывают в конце концов и самого оратора. Он хочет воодушевиться, прибегает к пафосу. Его пафос звучит неубедительно, он звучит, как назойливые мольбы о спасении. Злобный вой поглощает их. Вытянутые руки приказывают: умри!.. Тогда он отступает, на его согбенных плечах вся тяжесть неудачи, он отступает под всеобщий презрительный хохот. "Его жизнь кончена! - думает Терра. - Он плохо распорядился ею, потому что строил ее в расчете на человеческий разум. Но на разум рассчитывать нельзя. Кто хочет лучше употребить свою жизнь, чем этот социалист, должен основываться на человеческом стремлении к хаосу, на человеческом законе катастрофы. Только хитростью и лицемерием мне, может быть, удастся еще отнять у них шанс на желанную им бойню". Навстречу отступающему социалисту он сам поднимается на трибуну, намереваясь говорить сотнями тысяч глоток. Но в решительную минуту не чувствует в себе достаточной уверенности. Пример отступившего пристыдил и парализовал его. Он хочет вложить силу тысячи глоток в те слова, которые выкликало уже столько ораторов, но у него они куда-то проваливаются. "Англия ищет мира из страха!.. Значит, мы отказываемся от него из удальства? - думает он. - Англия чувствует себя сильнее! Значит, мы не хотим дружбы с сильнейшим?" - думает он. Отчаянное положение патриота, которого смущает логика. Терра взглянул искоса на рейхсканцлера; тот, скрестив руки, следил за борьбой депутата с логикой. Лицо его выражало твердость и величие, оно говорило: судьбы мира решаются за этим столом и на этом стуле, как ни говори, логично ли, нет ли... Пробор сверкал на его высоко вскинутой голове. Терра завидовал безмятежной ясности Ланна; ему самому туманили голову угар и чад националистического возбуждения, захватившего трибуны зрителей и ложи знатных гостей. В одной из лож Терра увидел улыбающееся лицо. Лицо белое, удлиненное; под большой шляпой с перьями сузившиеся в щелку темные глаза излучали улыбку. Терра пытливо заглянул в них. Лучистые глаза говорили ему: "Неужто ты такой новичок? Тебе тут разыгрывают разгул стихий, а ты и не видишь режиссера?" Тогда он действительно понял, что все здесь инсценировано. Волны, которые вскипали, бурля, держались на нитках, и каждая в отдельности силилась быть на высоте. "А ну-ка, налегай!" - говорило неукротимое стремление вперед. Взмыленные головы на разнузданных телах, но если только застать их врасплох, - совсем трезвые глаза и равнодушные лица давным-давно во всем изверившихся парламентариев, которые разыгрывают перед избирателями энтузиазм. Жалкие статисты, лучшие роли разобраны, вы же на сегодня лишены даже обычной отдушины - домашних забот и не смеете под шумок писать письма. Ваши заправилы начеку, они сейчас особенно усердствуют; им предстоит либо потерять состояние, либо нажить его. В центре своей фракции всеми действиями командует Кнак, олицетворенное спокойствие. Под давлением такого сплошного обмана сама истина превратилась бы в ложь. Не оскверняй ее! Голос Терра внезапно окреп, громко и слегка в нос он теперь с апломбом повторял все, что сегодня уже было произнесено против Англии. Он ничем не стеснялся. "Англия нуждается в нас из-за буров! - И тут же, не переводя дыхания: - Она нас самих считает бурами!" В дипломатической ложе какой-то господин с моржовыми усами не выдержал и выругался вслух, но тут Терра закончил свою речь на самой высокой ноте. Рейхсканцлер и на сей раз подозвал его к себе. После нескольких лестных фраз он настоятельно потребовал, чтобы Терра посетил его в ближайшее время. |
