|
Ланна внезапно свернул на общие места. - Мы можем спокойно глядеть в будущее, ибо немцы обладают тремя свойствами, которые в такой степени не присущи ни одной нации: работоспособностью, дисциплиной и методичностью. При их помощи мы справимся с любыми осложнениями. Напряженная пауза. У Терра чуть не вырвалось замечание насчет опасностей политики, возлагающей все тяготы на народ... Ланна опередил его: - Сделаем выводы! - И всецело во власти своих мыслей: - Я буду говорить, а вы записывайте. Терра повиновался; бумага лежала на письменном столике, где были зажжены две свечи; он не успел взять перо, как Ланна заговорил. Он повторил свой отказ от государственного переворота и вновь подчеркнул демократические тенденции императора, причем отдал должное нации, политически созревшей буржуазии, которая учится на ошибках других народов. Правда, парламентаризм имеет свои бесспорные преимущества, только у нас нет для него естественных предпосылок. Германский народ, иной по духу и по развитию, чем другие народы, таит в себе иррациональные черты, которые делают его не поддающимся учету фактором в системе мира. Подхлестываемый вдохновением Ланна вскочил, пересел в другое, в третье кресло, говоря без передышки целых двадцать минут. У Терра затекла рука. Когда хвалы германскому народу затянулись, он решил: "Значит, это все-таки должна быть газетная статья". Но в итоге получилось что-то вроде памятки для самого государственного мужа: как Бисмарк, охватывать взглядом мир и историю и, как он, проникать взглядом в душу германского народа. - То и другое, - звучно произнес Терра, - в большой мере свойственно вашему сиятельству. - И с тем собрался сложить признания статс-секретаря к подножию Гете; но Ланна встал, чтобы взглянуть на свое творение. Вид у него был истомленный, но блаженный, как у роженицы. Он собственноручно достал из шкафа большой альбом и вложил записку рядом с ей подобными. При этом он показал гостю все содержимое альбома: наклеенные вырезки из газет, касающиеся Ланна, начиная с его биографии и назначения и кончая отзывами о его последней речи в рейхстаге, и тут же его портреты из иллюстрированных приложений за последние три месяца, где он был изображен то бодряще-веселым, то исполненным сознания тяжкой ответственности, смотря по тому, какой из стремительно меняющихся моментов переживала Германия. Статс-секретарь нерешительно взвешивал в руке свои произведения и, наконец, спросил на редкость робко: - Как вам кажется, у меня был бы талант? - И так как Терра не сразу понял: - В бытность мою молодым атташе, когда я недостаточно быстро продвигался по службе, я серьезно лелеял мысль стать журналистом. - Что вы! А германский народ? - запротестовал Терра. - Даже трудно вообразить, как бы все тогда сложилось. Он сам испугался своих слов, но Ланна понял их должным образом. - Возможно, что для других так лучше. Но для меня? К настоящей цели я, быть может, стремился именно тогда. - Задумчивый взгляд; но грусть была развеяна принесенным чаем. Терра послушно сел к столу; весь во власти своих мыслей, он не слышал похвалы пирожным, которые предлагал ему Ланна. Его тяготило сознание невыполненного долга. "Сказать надо, пусть это будет впустую или даже во вред. - Настольные часы показывали десять минут одиннадцатого. - Надо сказать". Голос его зазвучал глухо. - Ваше сиятельство, разрешите мне замечание, продиктованное глубочайшим смирением. - Он выждал, пока Ланна проглотил кусок пирожного и дал согласие. Терра настойчиво задержал его взгляд. - В близких к вам кругах меня заверяли, что мы на пути к войне. |
