- Он хочет войны, пап?! Мы покажем этому уроду войну!

Хелтон был так счастлив, что лицо у него покраснело. - Это нужно отпраздновать! - А затем он извлек из другого пакета бутылку со спиртным. - И пусть это дешевое помойное пойло, главное - я украл его у него! - Хелтон пустил бутылку по кругу. Надпись на этикетке гласила: "ДЖОННИ УОЛКЕР БЛЮ - 40-ЛЕТНЯЯ ВЫДЕРЖКА".

Но Вероника, казалось, просто сидела и кружилась в этом постоянно ускоряющемся калейдоскопе безумия.

- Хелтон! - окликнула она.

- Да, дорогуша? О, хочешь глоточек?

- Не хочу я глоточек! Вы сказали, что если я отправлю фильм Поли, вы отпустите меня!

Он посмотрел на нее со всей искренностью.

- О, дорогуша. Я же сказал, что мы отпустим тебя... - А затем его брови взметнулись вверх. - Просто... не так скоро. Мы только начали мстить Поли, и ты ненадолго нам потребуешься, с твоей "ком-петенсыей". - Он рассмеялся. - Нам нужно, чтобы ты отправила Поли гораздо больше фильмов.

Вероника заплакала.

- Ну, ну, дорогуша. Не расстраивайся. - Он снова протянул ей хрустящий пакетик. - Вот. Поешь... "овощных чипсов". Они сразу поднимут тебе настроение.

По Клэг-стрит шла троица - "Гильза", Мендуэз и Сунг. "Гильза" - со своим допотопным "бумбоксом" на плече. Он зажигал под новейший компакт-диск "При-Постер-Эз", которых особо уважал, поскольку у них были рождественские песенки в стиле "хип-хоп".

- Зацените, дружбаны, - сказал он, пританцовывая, и добавил громкости:

"У оленя Рудольфа был шнобель блестящий, такой, что светился, как фонарь настоящий. Другие олени над ним смеялись, обзывали по-всякому и издевались. Беднягу Рудольфа гнали взашей, словно пса шелудивого, полного вшей..."

- Выключи это дерьмо, - проорала со своего порога какая-то старуха. Бандиты повернулись, чтобы цыкнуть на нее, но продолжили путь, заметив в руках у женщины помповое ружье. "Гильза" выключил музыку.

- Черт. Старая белая сучка не догоняет дух Рождества, - посетовал он.

- Ага! - согласился Сунг. - Никакого Рождественского духа!

- Блин, навалю ей сегодня во дворе здоровенную кучу, - пообещал Мендуэз.

- Пошли они все на хрен. - "Гильза" задрал вверх большие пальцы рук. - Не позволим ни одной засранке портить себе настроение, у-гу.

Лунный свет покрыл глазурью старую улицу, раскрасив убогие домишки. Рождественские огоньки мигали в чередующихся окнах, а с одного неухоженного двора махал пластиковый снеговик. На протянувшихся над головой проводах болталась пара кроссовок.

- Черт, да, блин. Попробуем продать еще "герыча", - сказал Медуэз, разглядывая растрепанную тень возле телефонного столба.

- Толкнем, братан.

- Да, братан!

Тощая белая наркоманка с пустыми глазами заковыляла вперед, протягивая 20-долларовую банкноту. Ее руки походили на кости, выкрашенные в цвет топленого свиного сала, и были отмечены следами уколов, напоминающими дорожки из черного перца. Мендуэз сунул ей в руку пакетик с героином, затем, как при карточном фокусе, банкнота оказалась у него в руке.

- Покупай "герыч" только у нас, хорошо, женщина?

- О, да, мужик, - заверила его тощая. Она была одета в какую-то рвань.

- Никогда не покупай ни у каких гребаных "ковбоев", хорошо? Потому, что иначе, - Мендуэз покачал головой. - Тебе "трындец".

- Не, не, никогда не буду, мужик, - заверила "наркоша", ковыляя прочь. Она поправила впившиеся швом в задницу истлевшие джинсы.

- Спасибо, мужик.

- Эй, девочка! - окликнул ее "Гильза". - Счастливого Рождества, у-гу!

Все ударили по рукам, когда Мендуэз вернулся к группе.

- Сколько пакетиков с "герычем" у нас осталось? - спросил "Гильза".