Так он сидел там, и успокаивался, и ждал, но никто больше не приходил, и никто не выбежал из монастыря для контратаки, и никого не было видно в том направлении, в котором раньше указывал командир. Он ждал. Время, которое в такие мгновения не поддается никаким способам измерения, все-таки шло. В главное здание он боялся возвращаться, тем более что команда была ясной: сидеть на складе и ждать подкрепления. Его усталость и страх усилились, и, несмотря на шум, и страх, и возбуждение боя, а может быть, именно из-за них, он заснул. А когда проснулся, вскочил с ужасом — где я? На какой берег выбросил меня сон? Помнят ли там, что я здесь? И что там с ними? Розовато-серым стал уже восток и позволял вглядеться. Одна за другой прояснялись детали: каменные стены, маленькое тесное помещение, ящики с рассадой, мешки с удобрением, садовые инструменты — тяпка и вилы, свидетельство лучших дней. На стене наметился слабый квадрат света: маленькое окошко, прикрытое деревянной ставней. Он встал, открыл его и посмотрел вокруг. Поле зрения было довольно узким, но уши подсказали ему, что стрельба снаружи стала потише и направление ее изменилось. Он снова задумался: что же делать? Продолжать ждать? Взять голубятню и вернуться? А если на этот раз ему не повезет? Или если, не дай Бог, пострадают голуби? Ведь голуби важнее, может быть, его самого.

Еще одна пуля ударила в монастырский колокол, и тот опять отозвался ей резким мучительным воплем. Пулеметная очередь пробарабанила по стене его склада, и ее звук был похож на стук дядиных пальцев, когда они скакали по столу, как кони. Стук пуль по броне грузовика, когда их колонна, за несколько дней до того, врывалась в Иерусалим, не был похож ни на то, ни на другое. Через свое маленькое окошко Малыш увидел, что под стенами монастыря прибавилось убитых и раненых арабов. Он опять сел и опять поднялся, и так он снова садился и снова вставал, и смотрел, и видел, как пулеметчик Пальмаха поднялся на крышу и был ранен в ногу. Он услышал крик. Какой-то рослый молодой парень поспешил к раненому, снес его вниз, вернулся на крышу ему на смену и был тут же разорван на куски прямым попаданием мины.

И вдруг он услышал совсем другие крики — не боли, а ярости и безумия. Дверь в углу монастыря открылась, и тот командир отделения, который послал его на склад, выскочил из молельни и бросился в проулок, непрерывно стреляя и выкрикивая бешеные проклятья:

— Чтоб вы сдохли! Говнюки вонючие! Я иду, подонки!

Малыш видел, как он бежит и стреляет, словно обезумевший, и как ствол броневика скашивается в его сторону, словно занесенная наотмашь коса. Командира ранило с первого выстрела. Он упал и начал ползти и звать на помощь, а за ним полз клубок красно-белых веревок, и Малыш с ужасом понял, что это вывалившиеся из живота кишки. Броневик больше не стрелял, только стоял себе в конце проулка, точно большой хищник, наблюдающий за агонией своей добычи, и даже позволил ему ползти в открытую, сопровождая его судорожные движения неторопливым поворотом пулеметного ствола — почти ласковым, даже как будто поощряющим и указывающим дорогу: сюда, сюда, полежи себе здесь. Еще немного, смерть освободится и займется тобой. В данный момент она занята. Потерпи немного. Успокойся.

Дойдя до упора, ствол снова повернулся в сторону проулка, высматривая новую жертву. Командир тем временем дополз до относительно защищенного места и теперь лежал там, харкая кровью и крича. Малыш решился. Он повесил свою переносную голубятню на толстый гвоздь, торчавший из стены склада, выскочил, бросился, согнувшись, к раненому и распластался рядом с ним. Командир стонал и молил: «Ради Бога… ради Бога… ради Бога…»

— Что «ради Бога»? — спросил Малыш. — Скажи, что?

Ему больно, прошептал командир, ему холодно и хочется пить.

— Принеси мне воды, слышишь? У меня пересохло в горле…

Но тут у него из горла хлынула кровь, и Малыш уже думал, что он умер, но он снова заговорил, сказал, что должен обязательно выжить, а потом выпустил короткую очередь из «томмигана» и крикнул:

— Ну, идите уже, подонки, а ты подвинь свою жопу!

И вдруг начал говорить на идише, и по этому языку Малыш наконец опознал его — это был тот самый парень, который назвал его «келбеле» в день прихода на командный пункт бригады.