Девочка помахала мне рукой и улыбнулась. Я отошел от окна, спустился и тоже стал возле машины. Ее глаза засияли.

— Хочешь посидеть возле меня?

Я уселся на водительское сиденье. Биньямин поспешил объявить: «Я его брат!» — и бросился к заднему сиденью, но девочка сказала: «Я тебя не приглашала!» — и он потрясенно застыл на месте.

— Я Тирца Фрид, — сказала она. Я удивился. Мне никогда не доводилось слышать, чтобы мальчик или девочка представлялись таким образом. — А ты кто?

— Я Яир Мендельсон, — поспешно ответил я. — Я сын доктора.

— Ты не похож на него, — сказала она, — и на этого ты не похож, который говорит, что он твой брат.

Биньямин со своими друзьями отошли, и тут она добавила то, что я уже знал и сам:

— Ты похож на меня, и на Мешулама, и на моего брата Гершона.

— Кто это Мешулам?

— Мешулам Фрид. Это наш папа — мой и Гершона.

— А что с твоим братом? — спросил я.

— У него воспаление суставов. Он весь распух, и родители боятся, что у него случится что-нибудь с сердцем и он умрет.

— Не беспокойся, — я почувствовал свою значительность, — мой отец спасет его. Он очень хороший врач.

Так оно и было. У брата Тирцы Фрид оказалось не воспаление суставов, а аллергия к пенициллину. Врачиха, которая ошиблась в диагнозе, велела давать ему еще и еще пенициллин, и его состояние быстро ухудшалось. Мешулам Фрид, который в то время пристраивал целое крыло к зданию больницы Хадаса, решил обратиться к доктору Мендельсону, новому детскому врачу, приехавшему из Тель-Авива.

Доктор Мендельсон сразу же обнаружил ошибку.

— Если вы будете и дальше давать ему пенициллин, ваш мальчик умрет, — сказал он.

— Большое спасибо, — сказал подрядчик, а сыну шепнул: — Скажи и ты спасибо доктору, Гершон, скажи свое спасибо, что многоуважаемый профессор Мендельсон сам лично занимается тобой.

Гершон сказал свое спасибо, и в последующие недели белый открытый «тандерберд» стал снова и снова появляться на нашей улице. Иногда он привозил Гершона к доктору Мендельсону, а иногда забирал Папаваша в дом Фридов. Иногда за рулем сидел сам подрядчик, иногда — один из его прорабов, а когда Папаваш говорил, что ему не нужен весь этот почет и он может приехать к ним сам, на нашем маленьком «форде», «вместо того чтобы ехать на виду у всего Иерусалима в машине президента Соединенных Штатов», Мешулам отвечал:

— Не почета ради, профессор Мендельсон, посылает Мешулам Фрид за вами свою машину, а для того, чтобы быть уверенным, что вы таки приедете.

Мешулам Фрид был человек щедрый и великодушный, забавный, чувствительный и напористый. Все эти его качества развернулись тогда перед нами одним великолепным павлиньим взмахом и остались такими по сей день, сорок лет спустя. Он не знал тех музыкальных произведений, которые любил слушать Папаваш, он пил напитки, от которых Папаваш аскетически воздерживался, он говорил громко и со смешными ошибками, а порой мог обронить и грубое словцо. Но доктор Мендельсон, который обычно сторонился чужих людей, нашел в нем надежного товарища, того друга, в котором нуждается каждый мужчина и которого я, например, найти не сумел.

Из каждой своей поездки к Фридам он возвращался с корзинкой, наполненной прохладным инжиром. «У них там целый фруктовый сад», — говорил он и рассказывал нам об этом саде, его фруктовых деревьях и о павильоне с жестяной крышей, который Мешулам Фрид построил себе в саду, чтобы сидеть там, слушать шум падающего дождя и наслаждаться.

— А еще один жестяной лист он положил за окном спальни — сказал Папаваш, — чтобы слушать шум дождя и по ночам.