— Кук, я завтра к тебе приду. А теперь меня отец ждет.

Федя бросился бежать по лугу, в сторону кустов, за которыми, заслоняя горизонт и село, стояли огромные липы.

Остановился только в сенцах своего дома. Закрыл дверь на щеколду.

Била дрожь.

В сенцы из комнаты вышла мама.

— Ты что стоишь здесь, Федя?

— Я?.. Так…

— Иди поешь. Все уже заканчивают. Тебя не дозвались.

— Я у Кука был.

— У кого?

— У Кука. Он возле пруда живет.

— Возле пруда? Но это же дом…

Мама не договорила.

— У него книг много, — сказал Федя.

— Книги и у Мартыновых есть.

— Но у Кука сказки, детские и взрослые.

— Иди поешь.

Федя вошел в комнату. Милка злорадно закричала ему:

— Кто последний вылезает, тот посуду убирает!

И выскочила из-за стола. Братишка Феликс бросил ложку, развернулся и стал проворно сползать с лавки.

— Я уберу, — сказал Федя.

И Милка обиделась на него: надо же, не разозлился.

А Феликс постоял, подумал и обратно полез на лавку.

— Я тебе на подмогу, — сказал он и взялся за ложку.

«Неужели обошлось?» — думал Федя, но сердце стучало быстро. Когда все спокойно, сердце бьется не так, и не знаешь даже, как оно бьется, не чуешь и не помнишь.

Почему тихо в доме? Слышно, как Феликс жует.

— А ты чего не ешь? — спросил маленький братишка. — Вкусно!

Старшие все во дворе, и Милка с ними.

Нахлынула на Федю нежность. Федя любит этого задиру, своего брата, которому досталось такое прекрасное революционное имя.

— Ты ешь, не смотри на меня, — сказал Федя точно так, как говорит им мама, — тебе расти нужно. Я-то уж вон какой!

— Я — ем! — Феликс еще старательнее заработал ложкой, ему очень хочется вырасти побольше.

Федя знает, взрослые стоят во дворе неспроста: разговор идет о нем, о Феде. Там, во дворе, сейчас решают: быть Феде в дружбе с Куком или не быть. Решают за него, будто он не человек, а вещь, будто это их излупцуют мальчишки.

Федя не в силах уже слушать, как Феликс царапает ложкой о дно миски. Тишина дома — злая. Федя вылезает из-за стола, подходит к окну, смотрит на улицу. Ну, что же они так долго?

Или — или?

Или — он всех будет любить. Или — всех ненавидеть. Тайно, но на всю остальную жизнь.

Не идут.

И Федя идет к ним сам. Распахивает нарочито громко дверь. Через сенцы идет, шаркая ногами.

Свет. Солнце.

Взрослые стоят кружком. Милка в дальнем углу двора, на песочке.

Все смотрят на него. Тетя Люся с ненавистью, бабка Вера с испугом.

— Поел? — спрашивает отец.

Федя кивает головой.

— Тогда порядок. Пошли-ка, брат, я научу тебя колоть дрова.

— Коля! — в голосе мамы тревога. — Не рано ли?

— Не рано. Я в его поры работал на железной дороге. Топор — вещь серьезная. С топором — не побалуешь.

«И все? — Федя ждет, но это — все. — Как же так? Значит, они решали не про…, а про…?»

— Бить надо точно в сердцевину дерева. Понял? — говорит отец. — Смотри.

— А-а-а-х!

Березовое полено — надвое.

— Ну, теперь — ты. Сначала попробуй эти половинки расколоть.

Федя ставит полено, берет топор.

Какой тяжелый! За голову его не закинешь.