— Я с мамой посижу. Ее теперь нельзя одну оставлять.

Ребята постояли, попинали ногами снег.

— Ладно, — сказал Яшка, — если чего наколядуем — поделимся с тобой… На елку вместе?

— Нет, — сказал Ярослав. — На елке надо веселиться, а я… — Лицо у Кука сморщилось. Он сел в снег и горько расплакался. — Ступайте! Ну чего стоите смотрите, не видали, как плачут?

— Всякое видали, — сказал Яшка. — Ты поплачь и уймись. Не пойдешь же ты зареванный к матери?

Кук встал. Его отряхнули.

Отсморкался, вытер лицо, улыбнулся.

— Ну, как?

— Снегом щеки потри, чтоб горели.

Кук натер щеки снегом.

— Теперь сойдет, — остался доволен Яшка.

Кук убежал домой.

— Давай ко мне зайдем, — попросил Федя, — сказаться надо, где буду.

— Я тебя на улице подожду!

3

Мама братьев Ныряловых представлялась Феде женщиной большой, в сарафане, с косами вокруг головы. Может, оттого, что в доме Яшкином все прочно стояло на своих местах, чисто было, нарядно, а самой матери Федя еще ни разу не видел. Все работала или ездила добывать еду «своим галкам».

Братья Ныряловы, как всегда, сидели на печи. Их мама у окна подшивала валенок. Она и вправду была высокая, вокруг головы в три кольца коса, но одежда висела на ней, и руки из просторных рукавов выныривали худые, невезучие. Искали и не находили, падали вдруг, и опять торопились найти и делать, делать…

— Это Федя, дружок мой! — подтолкнул Яшка Федю к матери.

— Аграфена Ивановна! — поднялась с лавки женщина и поклонилась Феде.

Тот растерялся и тоже поклонился.

— Раздевайся, — сказал Яшка. — Валенки снимай. На печь полезем. Мы сегодня, мама, колядовать пойдем. Научи колядке хорошей.

Залезли на печь. Братья Ныряловы раздвинулись, пустили Федю на самое горячее место.

— Сюда, — тащил Федю Ванечка, меньшой. — У меня тут один кирпич — чистый огонь, пятки калить дюже хорошо.

Повозились, улеглись.

— Мам, — сказал меньшой. — А Федюха этот, который в гости пришел, муки нам приносил, когда мы в голод впали.

Федя толкнул Ванечку в бок.

— Чего дерешься? Правду говорю!

— Значит, добрый человек из него будет. Я ему и поклонилась потому.

Феде жарко сделалось, тесно.

— Мам, — сказал Яшка, — научи колядке-то!

Аграфена Ивановна отложила валенок, повела длинными пальцами по выпирающим от худобы скулам, задумалась. Яшка приложил палец к губам: не спугните, мол.

Аграфена Ивановна стала вдруг покачиваться, и, покачавшись, запела, тоненько, звеняще:

— А потом надо говорить: «Ты, хозяин, полезай в сундучок, доставай коляде пятачок. Ты, хозяйка, полезай в коробеечку, доставай коляде копеечку».

— Мам, — заныл Ванечка, — а мы с полуменьшим в чем пойдем колядовать?

— Дома посидите.

— Так ведь хочется!

Аграфена Ивановна задумалась, а Федя стал быстро сползать с печи.

— У нас Милка уехала, боты свои бросила. Они худые, но зимой не промокнешь.

Федя кинулся домой, не слушая Яшку, который звал вернуться.

Не раздеваясь, Федя полез под кровать, в ящик со старой обувью. Достал Милкины боты и свои ботинки, стоптанные, брошенные.

— Ишь, благодетель выискался! — всплеснула руками бабка Вера.