— За парком горит! — Догадались: Иннокентий, Цветы — Обещанье Плода горит!

И тотчас на крыльцо выбежал сам Иннокентий. Он был в своем одеянии, но шапка на нем была с красным верхом, шапка Деда Мороза.

Огонь стоял высокий и светлый.

— Пропало пять лет труда, — сказал Иннокентий. — Ничего огонь не пощадит.

Федя понял: сгорели диковинные деревянные звери. А у него, у Феди, осталась лягушка на ладошечке.

— Тушить! Тушить! — закричал Федя, но Иннокентий перехватил его.

— Поздно! Поздно, мальчик! Я, кажется, забыл закрыть подтопок… Одна оплошность… Один уголек — и пяти лет труда как не бывало.

Иннокентий прошел в школу и скоро опять появился на крыльце, в шубе, в ушанке, с узелком.

— Прощайте, дети! — сказал он. — Сгорела одна сказка, но сказочник жив-здоров, значит, будет другая сказка. Самая новая.

Иннокентий повернулся и пошел в сторону реки. Федя метнулся было за ним, но на пожаре затрещало, и Федя невольно обернулся, загляделся на сноп искр, на кровавое облако над пожарищем. Облако было похоже на коровье вымя, и оно кровоточило.

Когда Федя повернулся бежать за Иннокентием, старика успела поглотить ночь.

2

Цура запрягал лошадь.

Николай Акиндинович Страшнов сдал дела новому лесничему Горбунову и теперь перебирался с семьей в соседнее лесничество, с понижением. Теперь он — объездчик, начальник трех лесников. Новое место называлось Красенькое.

— Под снегом не больно разглядишь, а летом, говорят, и впрямь красиво, — сказал отец.

И еще Федя знал: новое жилье — на кордоне. Дом на две семьи. У соседей есть дети. Школа в деревне, до нее километра три, лесом и полем.

Не будет рядом Кука, Яшки, Оксаны не будет, Лильки, но и Мартынова тоже.

Федя пошел отпустить лисенка.

— Никому не оставлю. На шкуру убьют.

— Отпускай, — сказал отец.

Все вышли во двор. Федя заглянул под крыльцо. Лисенок поднял уши, смотрел остановившимися блестящими глазами.

— Дурной, — сказал Федя. — Ты все боишься меня.

Кинул лисенку припрятанный в рукаве кусочек мяса. Лисенок и не поглядел, ждал, когда Федя уйдет.

— Скорее! — сказал отец.

Федя отворил дверцу и отошел в сторону. Лисенок сидел.

— Пугни его, — предложила мама.

Но тут рыжий огонь пролетел по двору, взметнул утреннюю порошу, махнул через утонувший в снегу сруб и замер. Федя сделал шаг за лисенком — вдруг да повернет, — но лисенок оскалил белые зубы и пошел, пошел через парк, а за парком был овраг.

— Ну, вот и все, — сказал отец.

Странно в пустой комнате. Она еще тебя любит, но уже чужая. Ждет других жильцов. И ты ждешь — другого жилья.

— Ну, присядем! — сказал Николай Акиндинович.

Сели на оставленные пеньки, ящики. Бабки Веры не было, она первая обживала новое место. Уже перевезли сено, перегнали корову Красавку и телку Жданку.

Мама смотрит на отца, отец на маму.

— Пора! — сказал отец.

Все поднялись.

— Стой ты, норовистая! — неслось со двора.

Цура унимал застоявшуюся лошадку.

Глава четырнадцатая

1

Последний день каникул — первый день на новом месте.

Федя бежит по узкой, утонувшей в снегу тропинке, бежит, словно у него есть важное дело. Нет у него дел, нет у него друзей, не знает он, куда ведет тропинка. А бежит потому, что шагом идти хуже, обязательно оступишься и начерпаешь полные валенки снега.