На стоянке наш мобиль выделялся среди десятков прочих так же, как выделяется боевой клинок среди своих парадно-декоративных собратьев. Рядом с ним, что ожидалось, стояли посланцы Александра и, чего не ожидалось, несколько охранников, сноровисто пакующих пару подозрительных личностей.

— Кто такие? Откуда взялись? — задал Александр логичные вопросы охране.

— Кто-неизвестно, не отвечают. Хотели вот к этому мобилю, — усатый охранник указал на «Молнию», — бонбу прикрутить.

В толпе свитских зашептались: как так? Покушение на великого князя?

Я, сопоставив недавно виденное лицо и попытку диверсии, имел другое мнение, но лезть с ним не стал. За покушение на члена императорской семьи кара совсем иная, и нанятые задёшево исполнители быстрее покаются и расколются.

Так и случилось. Двое татей, услыхав, под какую статью подпадают, принялись кричать, что, мол, ни сном, ни духом, и в мыслях не держали. И что даже предположить не могли, что такое высокое лицо соизволит прокатиться на таком нищенском аппарате. В общем, выразили полнейшее желание сотрудничать со следствием. И в самом деле: получить несколько лет каторги за двух мещан или повешение за великого князя — две большие разницы.

Перед Александром пришлось извиниться: мол, неизвестно, что натворили с мобилем нехорошие дяди, надо бы всё проверить. Клейст взялся закончить проверку к концу бала и обеспечить безопасный тест-драйв, но настроение покататься уже ушло, и хозяин бала заявил: мол, он прокатится на новой «Молнии» после окончания гонок.

После этого великий князь удалился вместе со свитой, Клейст остался возле мобиля искать возможные повреждения, а я вернулся в бальную залу. Тут уже вовсю начали танцевать, и Аннушка Лебедева вовсю крутила головой, выискивая меня взглядом.

Я тут же обнаружился, пригласил девочку, и едва мы закружились в вальсе, как мне тут же попеняли:

— Владимир Антонович, как вы могли так поступить! Ведь вы едва не пропустили танец!

— Прошу прощения, Анна Николаевна, но меня задержал его высочество Александр Михайлович, — сказал я чистую правду.

— Ах, — на лице барышни тут же отобразилось неподдельное восхищение. — Вы беседовали с самим великим князем! В таком случае, я охотно извиняю вас, это и впрямь уважительный повод.

Взгляд девицы Лебедевой, и без того весьма благосклонный, стал и вовсе восторженным. Было ясно, что эта особа, вкупе с её мамашей, явно нацелилась меня заарканить и окольцевать. Я же не без оснований опасался столь предприимчивых и деятельных женщин, и потому, едва закончилась музыка, сопроводил Аннушку к её матери и тут же улизнул, прикрывшись обязательствами перед другими барышнями.

Кружась то с одной, то с другой девицей, я поражался, насколько типовыми, однообразными были все разговоры во время танца. Словно бы имелся список тем, которые прилично поддерживать. И ни шагу в сторону! А ведь эти танцы изначально служили именно этому: в приватной беседе поближе познакомиться, задать интересующие вопросы и получить на них ответы. А не это вот всё: «Ах, в Петербурге сегодня пасмурно», «Ах, левретка государыни захворала» и прочее подобное. На фоне этого даже Аннушка Лебедева выглядела образцом красноречия, а Елизавета Огинская и вовсе оказывалась на недосягаемой высоте. Исполнив обязательную программу, я подошел к Карамышевым. Мне хотелось поговорить с Елизаветой. А пуще того, напроситься на визит: пусть и под бдительным присмотром, но пообщаться с интересной девушкой.

Желания мои имели вполне практическую основу. Я никак не мог представить, что у меня в доме поселится женщина, которая иначе, как о погоде и левретке говорить не может, и не интересуется ничем кроме трех немецких «К[1]».