Все это было чертовски приятно. Люди радовались нам, и мы радовались в ответ. Нам махали, и мы махали толпе. Я — одной рукой, а Клейст сразу обеими. Время от времени я давил на клаксон, и его забавное кряканье вызывало новую волну приветственных возгласов.

До площади мы катились примерно столько же, сколько от Подберезья до Новгорода. Но всё же добрались. Пока я побежал отмечаться, фиксировать время прибытия, Клейст успел дать газетчикам короткое интервью. Это словечко внезапно распространилось среди пишущей братии подобно лесному пожару. И, кажется, я знаю, кто этому поспособствовал.

Этот «кто-то» стоял в толпе журналистов, увлеченно задавая вопросы, черкая что-то в блокноте. Гам вокруг стоял невообразимый, и для того, чтобы даже коротко переговорить, приходилась почти кричать.

— Добрый день, Федор Иванович.

— Добрый, добрый, Владимир Антонович. Вижу, ваша «Молния» показала себя вполне достойно.

— Это лишь малая часть её достоинств.

— Не желаете дать эксклюзивное интервью?

— Нет, не сейчас.

— Разумеется. Давайте вечером, после баньки, как давеча, в Орле.

— Увы, на этот раз не выйдет. Я собираюсь ехать дальше.

— Как? Но ведь следующая контрольная точка в Твери!

— Две с половиной сотни миль, ерунда. А впереди еще пять часов светлого времени, как раз успею.

— Да? Ну, в таком случае, не смею вас задерживать.

Игнатьев кинулся к телеграфу, а мы погрузились в мобиль и принялись пробиваться сквозь толпу.

У выезда с площади разминулись с итальянцем. У них лица вообще выразительные, но тут вышло нечто особенное. Надо было видеть его глаза, когда он понял, что мы направляемся не в гостиницу, а в Тверь.

Про пять часов светлого времени я, конечно, загнул. Час из них мы потеряли в Новгороде. Но зато дорога опустела. Вечер, нормальные люди стремятся домой, и только мы как полные идиоты гоним куда-то, соревнуясь уже непонятно с кем. Одно хорошо: люди здесь рачительные, гвозди на дорогу не швыряют. А увидят брошенный, так сразу же подберут, даже сломанный, кривой и заржавленный. Колесо скорее можно пропороть острым камнем, чем железякой или стеклом.

Вот и мчались мы почти что в полном одиночестве, сбрасывая скорость лишь проскакивая маленькие городки: Бронница, Едрово, Валдай, Торжок… Там нас никто не ждал, никто не встречал. Лишь редкие по вечернему времени прохожие глазели на невиданное чудо, и спустя минуту, едва наш мобиль скрывался за очередным поворотом, отправлялись дальше по своим делам.

За Торжком я включил фары. Стекла для них делал Шнидт. Я как мог объяснил ему, что хочу получить. Удивительно, но мастер смог меня понять. И в итоге мы ехали не хуже, чем днем. Даже немного лучше, ибо в свете фар каждый камешек и каждая ямка тут же становятся заметны по густой чёрной тени. Разумеется, пришлось ехать чуть медленней, но, тем не менее, к десяти вечера мы добрались до Твери.

Улицы были пусты, и мы без малейшей задержки проскочили до небольшой площади. На контрольном пункте в ожидании нас клевал носом чиновник. Он несказанно обрадовался, поставил отметку о времени прибытия и спешно удалился. Я успел лишь вызнать у него адрес приличной гостиницы.

Через час мы, уже сытые и умытые, лежали в постелях. Свободных номеров почти что не было, пришлось довольствоваться одним на на двоих. Я уже начал засыпать, но тут Клейст нарушил едва установившуюся в комнате тишину.

— Владимир Антонович, — сказал механик, — а ведь мы сегодня поставили сразу несколько рекордов. Во-первых, рекорд пробега за сутки. Во-вторых, рекорд средней скорости поездки. А ещё, тьфу-тьфу, рекорд пробега без поломки.