— Это замечательно, — ответил я. — Чем ярче сверкнёт наша «Молния», тем больше шансов на реализацию той нашей мечты.

К восьми часам утра мы, уже отдохнувшиеся и во всех смыслах подзаправившиеся, стояли на центральной площади Твери в ожидании чиновника. Чтобы скоротать время, Клейст купил за медяк у мальчишки-газетчика местную газету. Там на первой полосе крупными буквами было напечатано: «Расчет или безумство?» и ниже добавлено: « Известный гонщик Стриженов на своем аппарате „Молния“ стартовал в ночь из Великого Новгорода, рассчитывая засветло достичь Твери».

— Видите, Николай Генрихович, — ответил я, когда он показал мне заголовок, — мы с вами опережаем новости. Для газетчиков и обывателей, мы ещё тащимся где-то между Новгородом и Тверью и, а на самом деле — уже, по сути, на пути в Москву.

Чиновник явился в четверть девятого, заспанный и недовольный. Ворча и хмурясь, он отметил в протоколе время старта. Я на всякий случай проверил: всё правильно. И мы двинулись дальше. Первые час-два ехать было одно удовольствие. Но чем дальше, тем сильнее запружены были дороги. Чем ближе к Москве, тем больше становилось зевак на улицах городков и обочинах тракта. Доходило порой до того, что приходилось разгонять толпу криками и сигналами клаксона. И где ж эта полиция, когда она так нужна?

Когда мы подъезжали к селу с поэтическим названием «Черная Грязь», прошел небольшой дождик. И тут же выяснилось, что «Грязь» это не столько название, сколько констатация факта: из-под широких колёс нашего мобиля эта самая грязь летела во все стороны. И цвет у неё был, что показательно, чёрный. А ехали бы мы на старой «Молнии», с её узенькими высокими колёсиками, запросто можно было бы здесь завязнуть. Да так, что потом полдня пришлось бы вытаскивать мобиль из этой самой чёрной грязи.

Зато в Москву мы въезжали с помпой и триумфом. Не было торжественного эскорта, как в Новгороде, но толпы на улицах хватало, так же, как и зевак, торчащих в окнах домов и на балконах. На Красной площади, где был назначен промежуточный финиш, в немалом количестве собралась чистая публика. Была даже установлена небольшая трибуна, на которой стояли, очевидно, Очень Важные Лица. Прочие, кто не удостоился, толпились поодаль, удерживаемые полицейским оцеплением. Чуть в стороне стоял духовой оркестр, по другую сторону трибуны скучились газетчики, поминутно пыхая магнием. Самые продвинутые сверкали блицами новомодных электрических ламп-вспышек. Я с удивлением увидел даже кинооператора, вращающего ручку кинокамеры.

Наша «Молния», сплошь заляпанная черной грязью из «Черной Грязи», эпично вырулила на площадь, протряслась по булыжнику и остановилась перед трибуной. Оркестр грянул какой-то бравурный марш, и мы с Клейстом вылезли из мобиля, стараясь потягиваться как можно незаметнее. Глянули друг на друга: все покрытые чёрной грязью, словно этот посёлок не на машине проезжали, а форсировали вплавь. А когда сдвинули на лоб гогглы, вышло и вовсе комично: черно-серое лицо, покрытое дорожной пылью и грязью, и белые круги вокруг глаз. Две панды, млин.

И я не смог удержаться, расхохотался, самым неприличным образом, до слез, мотая головой, как пьяная лошадь и некультурно тыча пальцем в Клейста. А мой механик, глядя на меня, вдруг фыркнул и тоже заржал. Кто-то подхихикнул в толпе встречающих. Потом ещё, ещё, и, наконец, грохнули все. Оркестр, захрипев и уливаясь слезами, смолк. Хуже всего пришлось кинооператору: истерический хохот — не повод прекращать съемку.

Просмеявшись, я скинул на капот «молнии» кожаную куртку, шлем и краги и, утерев платком слёзы и размазав по лицу грязь, показал своим видом, что готов к торжественной части. Секундой позже Клейст встал рядом со мной.