— Что, Федор Иванович, ваш редактор, поди, шампанским до икоты упился?

— Не, наш редактор по мелочам не разменивается. Он по коньячку ударяет, вот уже третий день как.

— Понятно, спасать надо человека. Но премию-то хоть выдал?

— А то как же! И ждет меня дальняя дорога на Императорскую гонку. Буду освещать её прохождение для тамбовских обывателей. И поэтому сразу хочу напроситься к вам в компанию, чтобы совместно ехать в Питер. И дорога будет веселее, и я какой-никакой материал соберу.

— Отчего же нет! Ваша компания вполне устраивает и меня и, склонен думать, моего механика.

— Тогда сообщите мне, на каком поезде вы решите отправиться, чтобы я заказал билеты на него же.

— Разумеется.

Весь май был занят хлопотами. Нужно было направить письмо в комитет, организующий гонку и, кстати, внести приличного размера взнос. Нужно было еще на раз перебрать «Молнию», заказать билеты на поезд и, непременно, оплатить перевозку мобилей. Нынче с нами ехало целых три аппарата: две молнии, первая и вторая, и большой фургон. Фургон был нужен для перевозки как раз второй «Молнии». Мне не хотелось прежде времени демонстрировать мобиль зевакам или, тем паче, провоцировать заторы на нашем пути. Собственно говоря, её изначально, еще у нас в доме, закатили в этот фургон и как следует закрепили. В фургоне и грузили на железнодорожную платформу.

Нас провожали с цветами. Как-то не рискнули ни «Успех», ни «Скорость» выступать на Императорских гонках. «Успех» и вовсе зачах, и я не был уверен, что он сможет протянуть еще хоть сколь-нибудь продолжительное время.

Под звуки бравурного марша мы вошли в вагон, приветственно размахивая руками. Мы — это я и Клейст. Анастасия Платоновна нынче, к великому своему сожалению, осталась в Тамбове. Слишком уж большой срок беременности у неё был, слишком уж много рисков для подобного путешествия. Да и доктор Кацнельсон ей категорически запретил поездки. Фёдор Игнатьев запрыгнул на подножку в последний момент. Он раздобыл где-то компактную фотокамеру, дюжину катушек плёнки, распрощался со своим деревянным чудовищем на тяжеленном штативе и до самого звонка дежурного по станции делал репортажные снимки.

Наконец, поезд тронулся. Усатый проводник принес чаю в ностальгических стаканах с подстаканниками и баранок. Из соседнего купе кто-то из восторженных почитателей прислал дюжину недурного шампанского. Половина купе было завалено цветами. Складывалось такое ощущение, что мы уже победили, несмотря на то, что не успели даже добраться до старта.

Шампанского мне не хотелось. Без особого настроения похлебал чаю, да и присел в углу перед окном. На душе было муторно. Клейст, видя моё состояние, под благовидным предлогом ушел в купе к Игнатьеву, оставив меня наедине с самим собой. А я принялся вспоминать вчерашний вечер.

Накануне меня зазвала в гости баронесса. На этот раз мой визит не был прикрыт даже фиговым листочком камерной вечеринки. Вот так, просто и беззастенчиво. Даже известную всему Тамбову «Эмилию» Александра не велела перегнать на задний двор во избежание сплетен. Не то, чтобы это меня насторожило, но некое душевное беспокойство всё же возникло.

Разумеется, все, интересующиеся личной жизнью высшего тамбовского света, прекрасно знали, кто и к кому совершает поздние визиты. Знали и то, для чего эти визиты делаются. И хотя баронесса Сердобина была много предусмотрительней помещицы Томилиной и не оповещала окрестных обывателей о степени своего удовлетворения, от слухов это не спасало. Но одно дело, когда женщина, пусть и вдова, соблюдает внешние приличия, и совсем другое, когда она решает на эти приличия начхать.