— Так это же от моей доченьки письмо, от любимой Аленушки… Так вы что, знаете ее, что ли? — И не дождавшись ответа, тут же принялся читать вслух: — Здравствуй, мой дорогой, любимый и единственный на свете папочка Вася, Василий Семенович Бережковский! Пишет тебе твоя горячо любящая дочь Бережковская Оля или Аленка, как ты меня всегда раньше называл…

Бережковский всхлипнул, шмыгнул носом и затрясся всем телом от душивших его рыданий.

— Аленка моя… Аленушка… горячо любящая доченька… дочурка… любимица моя… А я ведь что наделал-то, паразит… какой финтиль выкинул. Вот уж дурак так дурак… Ну как же еще назвать?!

Неизвестный сильно сморщил лицо, кашлянул в кулак и проговорил:

— Вы читайте, Василий Семенович, а я, пожалуй, немного пройдусь, прогуляюсь. Не для меня это душещипательное зрелище, понимаете ли… Чувствую, что быстро ваше чтение не закончится. Я минут через пятнадцать-двадцать вернусь. Надеюсь, что к этому времени вы уже все обдумаете, все пережуете. Роберто, — позвал он собаку и тут же вместе с пуделем куда-то исчез.

Через названное время незнакомец, которым, как вы уже догадались, был никто иной, как доктор Гонзаго, вернулся к той самой лавочке, где он оставил Виктора Семеновича Бережковского в сильно расстроенных чувствах за чтением письма от своей дочери Аленки, и застал его на том же самом месте. Бережковский с сильно ссутулившимися плечами сидел, обхватив голову обеими руками, и что-то беззвучно шептал. Рядом с ним на лавочке лежало помятое и окропленное горькими мужскими слезами письмо.

Гонзаго опустился на лавочку и проговорил:

— Ну так что, Виктор Семенович, хорошее ли письмо я вам доставил?

Бережковский поднял голову и, взглянув на незнакомца, глубоко и печально вздохнул:

— Не то слово, что хорошее, оно мне всю душу вмиг перевернуло. — И он постучал кулаком себя по груди. — Такие добрые слова, которых я за последнее время и не слыхивал. Ведь ждут меня там, — махнул он неопределенно рукой, — любят, а я-то, дурак, думал совсем наоборот. Ведь почти два года из жизни выброшено, извиняюсь, как коту под хвост. Все бы сейчас отдал, чтобы очутиться там, с ними рядом! — стукнул он ладонью себя по бедру.

— Ну, вы уже один раз все отдали этому самому, как вы его назвали?

— Федьке Слащеву… Ух-х, этому наглому кровопийце… Директору той самой фирмы, что занималась… этим самым… квартирным вопросом… Ну, вы же понимаете. И правильно вы говорите, — опять понурил голову Бережковский, — что все отдал слабоумный, что можно было… Своими руками и отдал, а теперь у меня больше уж ничего и нет. Ни дома, ни семьи, ни паспорта даже… Одним словом — бомж да и только. Не человек, а полчеловека, а, может быть, даже и того меньше… Зачем она мне, такая жизнь, нужна? Веревку на дерево и… поминай, как звали… — Глаза Бережковского сверкнули решимостью.

— О, мадонна! Ну вот, вас там ждут, только что сами сейчас об этом говорили, а вы в петлю наметили влезть, — пожал плечами Гонзаго. — Где же логика в ваших поступках, Виктор Семенович? Вам такие хорошие слова написали, а вы им свой труп в подарок хотите преподнести… Вот так история! Как же вы быстро и неправильно все решаете…

Бережковский вдруг очень пристально посмотрел на незнакомца:

— А, собственно говоря, что вам от меня нужно? А? Ну какое ваше дело? Мораль мне тут начинаете читать! Жизнь человеческая — это вам ведь не книга.