Однако у тебя было все, а мы по сравнению с тобой выглядели нищими, вот я и уверяла себя, что , ненавижу тебя.

Герцог крепче обнял ее и сказал:

— Продолжай. Что случилось потом?

— Все наши были абсолютно уверены, что ты не захочешь нам помочь, и я так боялась, что ты откажешься, поэтому ненавидела тебя за это. Когда же ты взял нас на яхту, мне была в тягость эта пропасть между твоим богатством и нашей бедностью.

— Я могу понять это, — сказал герцог, — Я видел, какая ненависть сквозила в твоих глазах.

— Я ненавидела тебя за то, что ты вызывал во мне эти чувства, — сказала Милица, — поэтому не хотела ни видеться, ни разговаривать с тобой, вообще подпускать тебя близко.

— Что же ты еще чувствовала? — спросил он.

— Меня охватывали странные чувства, сердцем… будто я тянулась к тебе, от тебя что-то исходило, к чему меня влекло.

— Я ощущал эти флюиды! — воскликнул герцог. — Я чувствовал их с того момента, как ты пришла на яхту, а еще когда мы ехали вместе в задрипанном экипаже к пустому дому.

— А когда мы… были на… яхте, — продолжала Милица, — я будто наполовину была к вам благосклонна, но все-таки я продолжала… бороться с собой, потому что я… ревновала.

Последнее слово она произнесла шепотом и уткнулась лицом ему в грудь.

Он поцеловал ее волосы и сказал:

— Я не представлял, что у тебя были такие чувства. Мне было ясно одно: как только я встретил тебя, у меня пропал интерес к другим женщинам.

Она дрожала, прижавшись к нему, а потом подняла лицо и, словно желая удостовериться в его словах, спросила:

— Ты… правда так чувствовал?

— Чистая правда, — сказал он, — но я, как и ты, боролся с этими странными и непонятными мне чувствами. Однако все оказалось тщетно: для меня теперь существовала в мире только одна женщина — ты!

Милица чуть было не вскрикнула от восторга, но поцелуй герцога вновь запечатлелся на ее губах. Его страстные, требовательные поцелуи будто жаждали ответной пылкости от ее губ.

Он безвозвратно и навсегда отдал ей свое сердце и знал, что она также всецело принадлежала ему. Задыхаясь, герцог сказал ей:

— Ложись в постель, мое сокровище. Я хочу, чтобы ты стала мне еще ближе…

Он вновь поцеловал ее и быстро вышел в другую дверь будуара, которая вела в его спальню. Снимая белый галстук, вечерний фрак и до хруста накрахмаленную рубашку, он думал, что взволнован, счастлив и возбужден сейчас, словно впервые влюбленный юноша.

Он вернулся довольно скоро в голубом шелковом халате, на нагрудном кармане которого красовалась его монограмма, увенчанная короной. На герцога любо было смотреть.

Он открыл дверь в спальню Милицы, которая была напоена ароматами цветов, у большой белой кровати с подальковом горел светильник, словом, в ней витал романтический дух.

Герцог удивился, что Милица была все еще одета и стояла посередине комнаты.

Он почувствовал что-то неладное.

—  — Что такое? Что произошло? — спросил он.

— Я не могу… расстегнуть… платье, — тихо и беспомощно призналась она. — Ты… подумаешь, что я очень… глупая.

Герцог улыбнулся, подходя к ней.

— Моя дорогая, прости меня. Я совсем забыл, что у тебя еще не было таких платьев.

Она виновато глядела на него, боясь, что он сердится. Но сиявшие нежностью глаза герцога заставили ее броситься к нему и расплакаться.

Он крепко прижал ее к себе.

— Моя драгоценная! Моя любимая! Не надо плакать.