— В нашей стране рыцарей? — спросила она с мягкой улыбкой.

— Рыцарство, — сказал он высокопарно, — относится только к дамам, Сюзан. Л дамы для мужчин не создают серьезного соперничества, понятно? А вы не дама, черт вас побери! Посмотрите на свои руки!

Она взглянула на них. Грязные, мозолистые, с обломанными ногтями. Недавно Блейк взял ее за руку, посмотрел на нее и с ухмылкой снова отпустил.

«Поденщица!» — сказал он тогда, а она только улыбнулась, но не ответила.

— Вам повезло, что у вас вьются волосы, — сказал Дэвид Барнс хмуро, — хотя критики это вряд ли зачтут.

Сюзан смотрела на свои семь статуй, а они смотрели на нее. Казалось, они ободряли ее.

— Я не боюсь, — сказала она. — А то, что я женщина — так это мне вообще не мешает.

Барнс вытащил из кармана старую кепку.

— Вижу, что и мне за вас бояться не надо, — сказал он и внезапно одарил ее ослепительной улыбкой. — Вы уже выбрались из этого болота и теперь снова на другом берегу. Беритесь за дело и устраивайте свою персональную выставку. Надеюсь, что вы не очень будете бушевать, если я на нее приду, а потом напишу в газеты рецензию на ваши работы.

Уже будучи за дверями, он обернулся, вновь заглянул в комнату и подмигнул ей.

— Послушайте, Сюзан, — воскликнул он, — я бы сделал с вас одного из моих «титанов» — провалиться мне на месте — если бы вы не были женщиной! — Он разразился гомерическим хохотом и захлопнул двери. Внезапно она услышала крики и, подойдя к окну, увидела, как он вразвалку идет по улице: борода развевается на ветру, кепка набекрень. Из карманов у него вылетают монетки, а дети бегут за ним следом; он насвистывает и делает вид, что не замечает их.

* * *

Только когда ее жизнь с Блейком оказалась в каком-то вакууме, она решилась поговорить с ним о своей работе. На чем, собственно, основана их совместная жизнь, печально спрашивала она себя, раз теперь дни рушились в пустоту, потому что ночью она закрывалась. Но она не могла открыть, пока он ничего не сказал о Соне, пока он сам не отворит ей двери своего сердца.

Однажды, когда в полночь они попрощались на лестнице, он улыбнулся и, хотя говорил с легкой небрежностью, она увидела за его улыбкой нарастающую ярость.

— Не практикуешь ли ты… определенный вид физического шантажа?

Сюзан покачала головой и ответила:

— Нет, Блейк. Все очень просто. При мысли о твоем теле мне становится немного… нехорошо. И это все.

Он молчал. Ее слова явно потрясли его. Сюзан начала понимать, что он не в состоянии противостоять ее простоте и откровенности.

— Сколь лестно слышать такое от супруги! — сказал он в конце концов. На это Сюзан уже не ответила. Но у дверей ее спальни он снова спросил:

— Ты хочешь со мною развестись, Сюзан?

— Ах, нет! — ответила она спокойно. — Я люблю тебя — все еще люблю тебя. Но речь идет о моем «я». Оно отошло от тебя и ожидает. Я не могу принуждать себя. Это было бы нечестно с моей стороны.

Он долго смотрел на нее в упор, потом, притянув ее к себе, поцеловал в лоб.

— Спокойной ночи, — сказал он и ушел. Сюзан закрыла двери. Ей не надо было запираться на ключ. Она знала Блейка.

Но она не знала, какие думы владеют им, его серые, как море, глаза были непроницаемы. Она не хотела разводиться с ним. Она сказала ему правду, что его тело сейчас отталкивает ее, раз она не знает, кем для него является Соня. Она не могла отдать ему свое тело, пока были закрыты двери между их душами — нет, нет! Это было бы слишком низко! Ей вспомнились слова Трины, сказанные когда-то в девичьем кругу: «Иногда надо на это идти, даже если устала, как старая кошка.