— Мне бы тоже это в голову не пришло, — пробормотал отец.

— Я должна была подумать об этом, — сказала она. Она словно пронзала себя своей собственной рукой. — Это я захотела сюда переехать, — продолжила она самобичевание. — Если бы мы остались в старом доме, у нас вода была бы из городского водопровода, и этого никогда бы не случилось.

Доктор снова откашлялся.

— Сюзан, послушай, — сказал отец, успокаивая ее, — нет ничего более абсурдного, чем такие речи, если уж это случилось.

— Сюда перебраться хотела я, чтобы мне можно было здесь работать, — продолжила она все тем же, неизменившимся голосом.

Доктор ничего не говорил.

— Теперь это уже неважно, — сказала Сюзан и напряженно наклонилась вперед. — Чем мы можем ему помочь?

День ее славы завершился вот таким образом. Нет, более того, его словно и не существовало.

— Его необходимо перевезти в больницу, — распорядился доктор. Она чувствовала, как он наслаждается своей властью над нею. Он встал. — Я немедленно пришлю вам санитарную машину, — продолжил он бесцеремонно. — А вы пока что должны провести необходимые предупредительные меры. Я вам скажу, что надо сделать.

Он ушел. Сюзан взглянула на отца. Внезапно она поднялась.

— Мне надо тотчас же посмотреть, что необходимо сделать, — сказала она беспокойно. На пути к двери она остановилась и поцеловала отца в густые, седые волосы.

Однако она все так же не могла ничего делать.

Некоторое время Сюзан ходила вокруг постели Марка.

— Не следовало бы нам… — начала она, но медсестра уверенным голосом остановила ее:

— У него все есть, миссис Кининг. Я обо всем позабочусь.

Тогда она снова пошла в комнату, где сидел отец. С того момента, когда она ушла, он не пошевелился и тихо сидел у окна. Она прошла к глубокой нише и села. Через раскрытое окно врывался поток прохладного сентябрьского вечернего воздуха. Она посмотрела на сад, а через минуту взглянула на отца.

— Я совершила ошибку? — спросила она. — Может быть, мне стоило отказаться от половины своей жизни? Но все равно я не знаю, спасло ли бы это Марка.

— Такие рассуждения бессмысленны, — снова начал уговаривать ее отец. Он сложил свои красивые руки на коленях и, рассматривая их, принялся рассуждать вслух: — Если по какой-нибудь причине ты откажешься от части своей жизни, — говорил он тихо, но ясно, — ты станешь совершенно иным существом. Ты не только станешь всего лишь половинкой того, чем могла быть, эта жертва тебя искалечит и деформирует, сделает озлобленным, пустым существом. — Мгновение он ждал, а затем продолжил: — Твой дедушка жил только своей музыкой. Он был талантливым человеком, а его жена и дети голодали. И я дал себе клятву, что к своей жене не буду относиться так, как он относился к моей матери. Твоя мать была красивой девушкой, когда мы поженились. Тогда мне было двадцать два, и я дал обет заботиться о ней. А так как она была озабочена тем, что у нас не было регулярного дохода, я занялся преподаванием, вместо того, чтобы довериться своей судьбе писателя. У меня впечатление, что в конечном итоге я сделал ей хуже, чем мой отец моей матери. Я не являюсь приятным спутником жизни, может даже, я отвратительный муж и не менее отвратительный человек.

Она не ответила. Что получилось бы из нее, если бы она осталась в их маленьком домике и в качестве Сюзан Гейлорд убивала бы час за часом, день за днем?

— Люди не видят того, — продолжил отец и развел руки, — что для них не важно. Это то, что мы все делаем.