— Он только поцеловал меня — нет, не совсем так, — с упрямой решимостью продолжала она. — Он никогда не прикасался ко мне и никогда не говорил ничего, что заставило бы меня думать, будто я являюсь кем-то большим, чем нянькой для мальчиков и экономкой. Но последние несколько лет я видела, что он следит за мной. Мы никогда не говорили о моем будущем, но однажды, когда местный парень, доставив нам продукты, начал крутиться возле кухни, мистер Гаскойн сказал мне, что я не должна поощрять его по многим причинам. Он заявил, что у него есть что мне предложить, если я по-прежнему буду хорошей девочкой. Я ему поверила, — тихо произнесла она. — Прошло несколько дней после дня, считавшегося датой моего рождения, и я считала, что мне уже восемнадцать лет. Я мыла посуду вечером, когда мальчики легли спать. — Она замолчала, проглотила комок в горле, потом продолжила: — Это была такая мелочь, но Боже мой! Как все переменилось. Я почувствовала его дыхание на своей шее и не могла этому поверить. Он прикоснулся к моей шее губами! Ощущение было ужасным. У меня поползли мурашки по коже, а в животе стало холодно от его холодных губ. Я думала о нем как об отце, вы понимаете? Я повернулась к нему, напуганная. Он рассмеялся. «Пора», — сказал он, заигрывая со мной. Мне стало страшно. «Александра, — сказал он и поклонился, — ты хорошая девочка, работящая. Думаю, уже пора. Ты окажешь мне честь, став моей женой?» Он, наверное, все понял по моему лицу, потому что его улыбка исчезла и он по-деловому произнес: «Я решил, что могу сделать тебя миссис Гаскойн, чтобы у тебя появилось законное право остаться здесь. Ты теперь в таком возрасте, что люди начнут болтать всякие глупости». Я отказалась. Он был оскорблен. Очень разозлился. Пригрозил, что не разрешит мне остаться, если я не соглашусь. Сказал, чтобы я не глупила и не лишала себя единственной возможности стать уважаемой дамой. Он говорил, что все знают — я живу с ним без всякой компаньонки, и легко поверят в самое худшее, если он скажет им, что не является моим опекуном. А когда я спросила, что соседи подумают о нем самом, он ответил: его поздравят с тем, что он сделал из меня порядочную женщину, и все будут избегать меня, если я не соглашусь. Он повторял, что без него у меня не будет ни дома, ни имени. Наконец, он назвал меня… плохим словом. И заявил, что надеется, на следующее утро я стану относиться к его предложению по-другому. Так и получилось, — произнесла она. — К утру я собралась и ушла. Отправилась в Бат, надеясь остановиться у девушки, с которой переписывалась еще со времен пребывания в приюте. Она вышла замуж за галантерейщика, который открыл там магазин. Я рассказала Киту и Вину, куда еду, и они обещали не выдавать меня мистеру Гаскойну. Но я пробыла там всего несколько дней, вскоре мне прислали известие, что он отправился искать меня и простудился. Болезнь перекинулась на легкие. К тому времени, когда я вернулась, он уже умер. Думаю, это я убила его. — По ее лицу катились слезы. — Но я не могла выйти за него замуж. Он сделал для меня так много, а я не могла, просто не могла!

— Ах, Алли, — сказал Драмм, прижимая ее к себе, — не плачьте. Конечно, вы не могли. И вы не убивали его, вовсе нет.

Александра прильнула лицом к его груди. Он обнимал ее, поддерживая голову. Они жили в жестоком, темном мире, и Драмм всегда знал это, но, как и сказал, никогда не чувствовал несправедливости судьбы так явно. Он ощущал ее печаль и сочувствовал всем сердцем. Он прижимал ее к себе, покачивая, стараясь успокоить. Это было его первой ошибкой.

Глава 24

Она была теплой, благоуханной и такой податливой в его руках. Она оказалась смелее, чем он предполагал, а он всегда считал ее храброй. Драмм чувствовал, как сбивалось дыхание Александры, когда она пыталась овладеть собой.