— Эт-то ты хорошо заключил, э-то точно — благородие, молодец, композитор, поумнел, мозги просветлели… Ну, ответь, к примеру, какой партии ты принадлежишь? Вот только это мне ответь — больше ничего не надо.

— Не состою в партии я, напраслину не возводите.

— Не состоишь, — повторил Попов. — Ладно. Поверим этой лжи. А какой сочувствуешь?

— Рабочей.

— Так их много нынче, которые рабочими называются. Бах не понял, что попадается, ответил:

— Рабочая одна.

— Ну, это ты имеешь в виду социал-демократическую?

— Почему…

— Значит, другие есть? Может, ты с Пилсудским?

— Ни с кем, говорю ж…

— Ну ладно. Ни с кем. С рабочей партией. Без названия. А ты как относишься к террору?

— Против я.

— Это хорошо. Молодец. А кто из рабочих партий против террора?

— Да откуда я знаю?!

— Вот чудак, Бах… Неужели трудно на мой вопрос ответить: «Состою в партии социал-демократов потому, что эта партия есть противник террора, значит, бомбы ей не принадлежат, и кому принадлежали — не знаю». Это что? Неправда?

— Правда. Только я в партии не состою.

— Хватит языком-то болтать! Мы у тебя дома, за печкой, партийную печать нашли, из дерева выточена, приклепка резиновая, на синем сукне, нет разве?

Попов поднялся с табуретки, скакнул на порожек камеры, там было сухо, вода не поднималась.

— Завтра с утра приеду. Подумай. До конца подумай. Теперь ты нас мало интересуешь, Бах. Нас теперь террористы интересуют, которые Сте… Микульскую которые загубили. Мы найдем их, композитор. Чтоб я детей лишился — найдем.

Выходя из тюрьмы, Попов поймал себя на мысли, что и впрямь думает о том, кто же убил Стефанию. Своим же словам поверил…

Гришку отпустил, велев приехать завтра к десяти часам, вошел в парадный подъезд, ощутил запах привычного тепла, лестница отдавала воском, натирали каждую пятницу; на втором этаже, у надворного советника Гаврилова, по субботам варили студень из телячьих ножек, тоже устойчивый запах. Но внезапно Попов ощутил — по-звериному, инстинктивно — что-то чужое, морозное, похожее на запах белья, которое только-только прополоскали в проруби.

За спиной кашлянули. Попов шарнирно оборотился: перед ним, скрытый ранее дверью, стоял тот, длинный, что в кабарете явился, принудил бумагу о госпитале подписать. Попов замычал что-то, полез в карман за револьвером, пальцы не слушались, тряслись.

— Я от Турчанинова, — сказал Мечислав Лежинский. — Не надо, не суетитесь, полковник.

От этого могильного спокойствия ужас объял Попова, ноги ослабли, он опустился на лестницу и кашлянул, для того лишь только, чтобы убедиться, не пропал ли голос, сможет ли звать на помощь. Голос не пропал.

— Что вам? — спросил тихо. — По какому праву?

Лежинский приблизился, достал из кармана письмо Турчанинова министру Дурново.

— Почерк узнаете?

— Темно. Не вижу.

— Я не курю…

— Что?!

— Спичек, говорю, у меня нет.

— У меня есть, — ответил Попов, думая об одном лишь: сейчас стрелять или когда услышит, чего от него хотят, а то, что хотят главного, понял, кожей прочувствовал.

Сунул сначала руку в тот карман, где был револьвер, ожидая, как поведет себя человек. Тот не дрогнул, хотя стоял рядом. «Ногой мог выбить, — мелькнуло стремительно, — поэтому спокоен».

Мысль работала быстро, четко — как раньше, до Стефы.