|
Всё пропало, она потеряла двести пятьдесят тысяч крон, всё свое состояние. Акции «Национальной нефти» упали на тридцать процентов, и это разорило ее. О, этот Борис! В мире нет справедливости, — ведь Бориса надо бы посадить в тюрьму. Она кричала не переставая — это было прямо ужасно, — в отчаянии ломала маленькие ручки и билась головой о стену. Нет, она не хочет больше жить. Нищенкой она жить не станет. Она прямо неистовствовала. В конце концов с ней сделался страшный сердечный припадок. Ночью положение больной стало критическим. Соня ни на секунду не отходила от нее. Утром по городу прошел слух, что баронесса Ипсиланти при смерти. Янко и Жак поспешили туда. Они нашли весь дом в страшном волнении. Соня была бледна, как тень, и точно окаменела от ужаса. К баронессе не пускали. Она лежала бледная, с посиневшими губами, и непрерывно стонала: «Умираю, умираю». Она послала за своим духовником, хотя никаких грехов у нее, в сущности, не было. Пожалуй, единственным ее грехом было то, что она пожелала этому Марморошу с его акциями, чтобы его забрала чума. Затем она призвала к себе экономку, преданную душу, которая двадцать лет служила у нее. Баронесса дала ей наставления и советы и распорядилась своим имуществом: бельем и платьем, а экономка обливалась слезами и целовала ей руки. После этого баронесса захотела попрощаться со своими собаками. Соня запротестовала, но баронесса упрямо стояла на своем, так что Соне пришлось привести к ней в комнату собак, одну за другой, и баронесса долго гладила их. Ну, теперь она готова. Врач дал ей морфий, но она не уснула. Она затихла и только слегка стонала; дыхание у нее было учащенное. Иногда она испуганно вздрагивала. Чей-то холодный палец прикасался к ее плечу.
— Я не решаюсь заснуть, Соня, — сказала она. — Если я закрою глаза, я их, наверно, больше не открою. И в эту ночь Соня всё время оставалась около баронессы и не спала ни одной секунды. Только под утро больная забылась. Врачи отнюдь не находили состояние баронессы безнадежным. Но, конечно, трудно сказать, что будет дальше, сердце у нее очень плохое. Утром больная проснулась и удивилась, что еще жива. Она чувствовала себя очень плохо и вдруг попросила позвать Янко. Соня не осмелилась ей перечить. Янко пришел и побоялся подойти к баронессе: он с трудом узнал ее. Баронесса — она, казалось, сделалась вдруг совсем маленькой — взяла его руку и прошептала: — Послушай, мой милый, мой дорогой, мой хороший, я умираю; очень тяжело расставаться с жизнью. Ты, мой хороший, любимый, единственный, должен дать мне обещание, ты должен мне поклясться... — и она что-то зашептала о дорогом больном, о Соне, и Янко обещал ей всё, что она хотела. — Ну, теперь мне легче будет умирать! — вздохнула баронесса. В полной растерянности Янко забормотал что-то насчет выздоровления. Баронесса запротестовала, глядя на него с сострадательной улыбкой: — Что ты понимаешь? Ты только дитя, милое, доброе дитя. Смерть стоит в этой комнате, я чувствую ее, и ночью она ясно шепнула мне: «Пора!» Ах, дорогой мой, благодарю тебя... Мне теперь гораздо легче. Не успел Янко выйти из комнаты, как баронесса заснула. Она спала и спала, и это был добрый признак. Но пульс настолько ослабел, что Соня боялась каждую секунду, как бы сердце не остановилось. В мучительном страхе она день и ночь непрерывно держала в своей руке руку матери. Через несколько дней вдруг наступило заметное улучшение. Больная потребовала молока; она почувствовала аппетит. — Ну, кажется, еще раз обошлось, — сказала она, подкрепившись. — Мой добрый ангел сохранил меня. О боже мой, прожить бы еще хоть год! И опять пришлось приводить в ее комнату собак. Пуделю она разрешала весь день оставаться в комнате. Он сидел на стуле рядом с постелью и внимательно слушал, что ему говорила хозяйка. |
