— Что это с ним? — усмехнулась старая капустная кочерыжка. — Он, видно, здорово нагрузился!

Матушку Гершун рассердили наглые замечания соседок. Кто они такие? Просто нищие, даже козы у них нет. Она покраснела от гнева, ее запавшие глаза злобно блеснули.

— Да, теперь у нас в городе все пьют, — тараторила зобастая. — Мой старик раньше зарабатывал полторы кроны в день и совсем не пил, а теперь получает четыре кроны и каждый день пьян. Вот что творится на белом свете!

— Ну, своему старику я покажу, как пьянствовать! — буркнула матушка Гершун и грозно подбоченилась. — Я его живо отучу!

Но что такое с Гершуном? Он остановился, постоял, словно что-то мучительно припоминая, потом вдруг как-то обмяк и плюхнулся в большую лужу, — в этот день была оттепель. Обе соседки захохотали как бесноватые.

— Я ж говорила, — он здорово нагрузился, — сказала тощая старуха.

— Пьян в стельку! — злорадно поддержала ее зобастая и заржала, как кобыла.

Матушка Гершун приняла еще более воинственную позу. Она вся побагровела, и глаза ее стали колючими, как иголки.

— Ну пусть он придет домой! — только и сказала она. Гершун стал на четвереньки, затем поднялся и, спотыкаясь и распевая какую-то песню, побрел дальше. Вид у него, действительно, был очень смешной, и обе соседки опять засмеялись.

— Когда они налижутся, они всегда поют. Мой старик, когда пьян, тоже начинает горланить. А Стефан-то, Стефан! Посмотрите-ка на него!

— Я ему отобью охоту петь! — прошипела матушка Гершун вне себя. Насмешки и хохот соседок всё больше бесили ее.

А Стефан приложил руку ко рту и начал трубить. Но, подняв воображаемую трубу, он опять потерял равновесие. Теперь он никак не мог двинуться вперед, а только пятился, пока не наткнулся на толстый тополь. Обе женщины корчились от смеха: Стефан никак не мог оторваться от дерева. Он точно приклеился к огромному тополю, так, что казалось, будто он несет его на спине.

Но тут у матушки Гершун лопнуло терпение. Она подбежала к Стефану и схватила его за шиворот. Она зубами скрежетала от бешенства.

— Я тебя отучу напиваться как свинья! — визгливо крикнула она и потащила его через улицу к дому.

Гершун не понимал, что с ним происходит, и обе женщины заливались смехом:

— Ох, потеха! Ишь как разошлась!

В сенях лежало кнутовище. Матушка Гершун схватила его и принялась обрабатывать Стефана.

— Из-за тебя меня на смех подняли, ты, навозная куча! — кричала она. — И кто надо мной издевался из-за тебя? Эти нищие бабы!

Она протащила Гершуна через сени во двор и толкнула его в курятник. Бедняга Гершун растянулся на полу курятника, и его нарядный черный костюм весь запачкался. Куры в ужасе бросились врассыпную и взлетели на прислоненную к стене лестничку. Но когда Гершун перестал ворочаться (его жена заперла дверь на задвижку) и спокойно заснул, куры снова спустились на землю. Они знали Гершуна и нисколько не боялись его. В конце концов они забегали по его спине, клюя зерна, приставшие к грязному сюртуку. Ведь Гершун упал перед этим в лужу с конским навозом.

Гершун спал глубоким, безмятежным сном. Он не думал больше о том, что буровые вышки выгоняют его со двора, что он продает свою усадьбу, он обо всем забыл, даже о кнутовище и о тополе, который нес на спине. И не чувствовал, что куры мирно расхаживают по нему.

— И ты здесь, Гершун?

— Да вот, пришел!

— Ну что ж, поздравляю. Ты ведь продал усадьбу?

— Да, продал.