Хет поежился. Теперь уже поздно притворяться, будто он ранен сильнее, чем на самом деле.

Сагай продолжал:

— Я думал, что Лушан подослал своих мерзавцев к Рису, чтобы заставить тебя работать на него, и что тебе не хотелось в этом признаваться нам. Это так, или он хотел, чтобы ты работал на него опять?

Хет не отводил глаз от фонтана.

— Когда я впервые попал сюда, я делал многое, чего теперь делать бы не стал. — А поскольку Хет был правдив, то он добавил: — А тогда мне это даже нравилось.

— В том числе и воровство для Лушана? — Сагай был очень мрачен.

— В числе прочего.

— А тогда почему ты перестал этим заниматься? — Вопрос задала Илин.

— Мне перестало нравиться.

Не спортивно красть вещи, когда их владельцы спят или отсутствуют, а если они бодрствуют, то выигрыш слишком мал в сравнении с грозящей расплатой. Куда интереснее самому разыскивать редкости в развалинах или в выходах сточных труб. Впрочем, у Хета хватило здравого смысла не пытаться объяснять это Лушану.

— И это всё? — в голосе Илин звучал скепсис.

— Нет, — признался Хет, решивший говорить правду. — Один раз я попался. — Он взглянул на них. — Я был в доме патриция на Третьем ярусе. Лушан узнал, что там есть прекрасные антики; особенно он хотел заполучить сосуд для благовоний из мифенина, который якобы там имелся. Я не знал, что это дорогая вещь. Такие сосуды почти не попадаются в неповрежденном состоянии, разве что починенными во времена Выживших с использованием какого-то другого металла. Когда я его нашел… целехоньким, с ажурной крышкой, с золотой насечкой, изображающей цветы… — Он видел, что Сагай с трудом пытается не выдать любопытства. — Этот сосуд держали в шкафчике вместе с кремационными урнами. — Теперь Хет повернулся к Илин. — В Анклаве нам не разрешали владеть древними реликвиями. Они не могут принадлежать кому-то одному, никто не имеет права брать их, прятать, никому не сообщая о находке.

Сагай скрестил руки на груди.

— Хет! Ты читаешь на трех языках! Ты был почти во всех городах Приграничья! Ты знаешь наизусть торговые кодексы Чаризата, а о Древних ты успел забыть больше, чем знала когда-либо половина так называемых ученых. Не вздумай сказать мне, что ты не знал, что творил!

— Ну… нет, я понимал, что делаю, — сознался Хет. — На этот раз стража была бдительнее, нежели обычно. Я выбрался из дома, но с крыши спуститься не мог. Я перепрыгивал с одной кровли на другую, а они стреляли в меня. Пришлось влезть в одно из окон. Там на полу сидел человек и что-то писал при свете лампы. Это был ученый Робелин.

— Ах, — сказал Сагай, — меня всегда интересовало, как вы познакомились.

— Стража пришла к его двери, но он их не пустил и сказал, что ничего не видел. Заявил даже, что стрельба по окнам в темноте не лучший способ обеспечить безопасность честных граждан. Они ушли, а он прочел мне лекцию о том, почему мне не следует воровать на Третьем ярусе.

К этому времени я уже читал все его труды: это были сообщения о древностях, найденных вблизи Останцов, и я показал ему флакончик, и мы тут же затеяли спор о том, есть ли связь между рисунком на нем с фресками в Батайе. Связи не оказалось. Вообще-то фон имел в обоих случаях сходный вид, но то было чистое совпадение.

— Почему ты так считаешь? — спросил Сагай, но тут же спохватился и покачал печально головой. — Не имеет значения, продолжай.

— Он сказал, что хочет, чтобы я пришел к нему в Академию и помог ему работать по проблемам Останцов.