– Вы пили водку, – продолжал Оберст. Наверняка, ему было офигительно неудобно так стоять, согнувшись в поясе, и офигительно неприятно нюхать гнилую пасть Мюллера. От Мюллера, придурка, вечно воняет. – Вы пили водку, как жалкие алкаши! Вы корчите из себя борцов, а сами лакаете гнусный алкоголь.
«Мы совсем каплю…»
– Мы совсем каплю… – попробовал вступиться Фриц. Он даже вскочил со стула, но Фельдфебель взял его за плечо и усадил обратно.
– Ни капли, понял? – Оберст уделил Фрицу две секунды. – Баб вы раздевали тоже каплю, дружище? Я тебя спрашиваю!! – заорал он внезапно, прямо Мюллеру в лицо. Тот с перепугу в спинку стула вжался. – Ты хотел мяса, да? Ты же у них главный, дружище, ты же центровой, да? Ты называешь себя скином, да? Ты хочешь, чтобы весь город плевал на моих ребят и все бы говорили: «Эти тупые скины только и могут, что трахать в подвале шлюшек!» Ты этого хочешь, дружище?! А теперь ты пришел, после того как телки соскочили, а менты ждут с дубинками твою жопу. Ты нажрался водяры и предлагаешь мне, за деньги, купить твои рахитичные кулаки?!
Мюллер хотел было рыпнуться, но трое пацанов, что сидели молча, привстали. Мюллер, такой, чуть не сблевал от страха, и Фриц тоже. На меня Оберст даже не посмотрел, он переключился на Роммеля. Это уже после я допер, когда Оберст злится реально, а когда косит. В тот вечер он классно косил, но мы поверили. Он молодец, в натуре, реальный вождь.
«Мы – белое сопротивление…»
– Мы – белое сопротивление, – начал он, стукая по полу каблуком. Он так и стукал дальше, в такт словам, словно музон сочинял. Роммель застыл, выпучив глаза, будто проглотил гвоздь. – Мы – закон природы. Почему мы закон природы? Потому что мы призваны осуществить главное предназначение времени и всей европейской цивилизации. Мы призваны спасти белую расу. Если не вступиться за белого человека сегодня, завтра спасать будет уже некого. Саранча прилетела в наши города, она отбирает нашу работу, наши дома, наших женщин. Кто-нибудь пытался мирно договориться с саранчой, чтобы она не пожирала сады?!
Что молчите? Правильно, с погаными насекомыми невозможно договориться. Они плевали на наши обычаи, они ведут себя так, словно наступил последний день; сжирают и обгаживают все, до чего могут дотянуться. Они поступают, как свиньи в собственном хлеву или как макаки в джунглях. Но в родных джунглях им хреново, потому что макаки не умеют ничего, кроме обмана и воровства. А в России им тепло и сытно, в России можно грабить, убивать и травить наркотиками русских людей и за это не нести никакого наказания. Они уже пролезли в школы, они учат наших детей…
Оберст глотнул пива. Меня всего колошматило. Словно что-то хотело вырваться из меня наружу. Не какой-то там червяк, конечно, как в ужастиках, или там, к примеру, отрыжка, а что-то из головы. Млин, короче, сложно объяснить.
Что-то было внутри меня, кроме меня.
– Они повсюду, – подхватил Фельдфебель. – Раньше звери знали свое место, торговали на вонючих рынках и кормили клопов в вонючих гостиницах. Нынче им этого мало. Звери решили отнять у нас все. Девчонки вечером тачку не могут тормознуть, на извозе всюду эти уроды. Рябов, расскажи, как вы в прошлом году покатались!
Из троих ребят, что сидели у стенки, Рябов был самым здоровым. Мне вначале показалось, что он немного не догоняет, но потом мы сдружились. Рябов – классный чувак, добрый и настоящий товарищ. У него только две смешные привычки были, из-за которых над ним немножко смеялись. Рябов, такой, фразу скажет и воздуха должен набрать, шумно так, словно кит. Иначе дыхалка в нем посреди разговора кончается. А еще, млин, он губами шевелит. Человек ему что-то скажет, а Рябов за ним повторяет, точно переводит для себя. |