– Тогда я стану Волкарем-страшилой?

– Это было бы неплохо. Приносил бы матери зайцев, а может, и козленка дикого, хе-хе…

Ночами дети жались друг к дружке, пытаясь согреться. Порубки были запрещены, а дров не хватало. Торговать овощами тоже стало небезопасно. На рынке проводились облавы, у торговцев в красных повязках могли запросто отнять и деньги, и товар. Кроме того, никто не желал выращивать овощи на продажу. Школу заколотили, в храме разбили окна, на улицах стало пусто. Соседи не здоровались по утрам. Кто-то ночью зарезал последних куриц. В центре площади стоял танк.

Потом везде расклеили листовки.

– Теперь нам конец, – сказала в соседней комнате мама. – Они требуют, чтобы все последователи Всеблагого мученика покинули страну…

Счастливая крайщина затаилась.

20

ЛЮБИТЬ СВОБОДУ

Мир должен быть добыт победой, а не соглашением.

– Форсировать реку! – командует Медь. – Построение – веером. Первая декурия, направление – комбинат…

– Я – декурион Селен. Исполняю.

Легко сказать – комбинат. Если городские улицы нас подпустят…

Вдалеке я вижу грузовое шоссе. Оно похоже на наклонную трубу в оплетке из серебристой фольги. Грузовое шоссе с несущим магниторельсом проложено из самой сердцевины чудовищного подвижного нароста, который кто-то по ошибке назвал городом. Дорога вытянулась от ворот обогатительного комбината до погрузочных терминалов, отстоящих от столицы на четырнадцать миль. Возле города космопорт размещать не стали, слишком близко подземные выработки.

– Гвоздь, прикрытие по фронту! Деревянный, палинтон к пуску! Держи на прицеле вон те башни, слева! Три-три-один по привязке. Что-то они мне не нравятся!

– Понял, исполняю!

Башни мне не просто не нравятся. Три морщинистые колонны, угрюмо-кирпичного цвета, почти на окраине города, и сутки назад, если верить карте, их тут не было. Все это нагромождение рыхлых крошащихся труб, названных кем-то «закрытыми улицами», должно давно обрушиться под собственной тяжестью, но оно каким-то чудом держится…

Деревянный активировал палинтон. Не так давно на его месте крепилось гораздо более мощное оружие – лазерный эвфитон. Сейчас о лазерах и речи нет, их сняли с вооружения особым приказом принцепса. Эвфитоны трижды устанавливали на автоматических спутниках, и трижды обстреливали экваториальные области моря Ласки, когда оттуда лезли безглазые донные ящеры. Великолепные эвфитоны, стоявшие на вооружении тридцать лет, прекрасно зарекомендовавшие себя во время операций на Шестой Цезее и Кентавре, не справились. Три хлопка на орбите – и пшик, три облачка плазмы. Вопреки законам физики, лучи отразились от пенной поверхности моря Ласки, точнее – от чего-то на поверхности, и вернулись на орбиту, нисколько не ослабнув. И уничтожили спутники. А донных ящеров, неожиданно напавших на базовый лагерь, патрульные искромсали на куски со сторожевых петрарий. Били дедовским способом, прямой наводкой из дальнобойных гаубиц. Двое рядовых и декурион получили медали, а позже, при вскрытии, выяснилось, что чудища были травоядными. Но эвфитоны на орбите сгорели, это факт.

На Бете даже оружию не всегда можно доверять.

Я шагаю в реку. Река похожа на прорвавшуюся канализационную артерию, коричневая мутная вода с силой ударяет чуть ниже коленных суставов шагателя. Сенсоры биозащиты визжат на все лады; хорошо, что Медь приказал оставаться в скафандрах. Я выдергиваю конечности из ила, размышляя, откуда тут взялось столько болезнетворных микробов, ведь комбинат регулярно проводил дезактивацию…

О ходулю ударяется раздувшийся труп лесняка.