Но телефон молчит. Федор идет в ванную и уже оттуда слышит телефонное бренчанье. Он вылетает в коридор, весь мокрый, чуть не падает, поскользнувшись на линолеуме, хватает трубку.

Пустые надежды! Незнакомый мужской голос лихорадочно повторяет: "Але, але!.."

Федор тут же догадывается, кто это. Он молчит еще секунду и отвечает, унимая досаду:

- Это ты, Купец?

Минут через сорок они сидят в скверике на Смоленской площади. Федор слушает рассказ Купцова, но мысли его заняты другим. Он думает о Ваське Вульфе, от его дома началась та дорожка, которая и привела его сейчас к ночной встрече с Купцом. Не вмешайся он тогда в историю с Аджиевым, все пошло бы по другому пути. Вот и затравленный, загнанный Купец не сидел бы сейчас ночью посреди Москвы, не исповедовался бы перед малоизвестным человеком. Не торчал бы Раздольский в Лондоне. Да и Крот, наверное, был бы жив...

А теперь, если он, Федор, вновь влезет в историю, что из этого получится? Может, пусть все идет, как идет?

- Ты о чем думаешь? - внезапно умолкает Купец. В стороне курят двое его спутников.

- Хочешь уцелеть? - спрашивает Федор.

- Если б хотел только этого, не возвращался бы с полдороги, раздраженно отвечает Купцов. - Ничего ты не понял, Стреляный...

- Слушай сюда, - продолжает Артюхов, не обращая внимания на то, что сказал собеседник. - Пусть твои ребята пустят слушок среди братвы, что ты ни с кем не договорился и слинял окончательно. Сам ложись на дно и не высовывайся. От тебя проку никакого, а вот этих двоих отдай мне. - Федор кивнул на курящих. - Мне помощь нужна. Вижу, они ребята отчаянные. От тебя же требуется одно: нарисуешь мне план "Руна". Все ходы и выходы, сигнализация какая, сколько людей служит. Кто там в связке с Шиманко вертится. Ясно?

- Ясно, - обреченно кивает Купец. - А меня, значит, в тираж?

- Только не мешай, - жестко отвечает Федор.

После беседы с Шиманко (ну, точно президенты двух великих держав, смеется про себя Стреляный) Федор чувствует себя бардодымом, который хочет просунуться за туза. Правда, неизвестно еще, какая карта сам Генрих Карлович. Кабинет у него клевый и прикид в порядке, но ведь аферист, мастер напускать туману. С такой публикой Артюхов никогда прежде дела не имел. Такие и в зоне, если все же попадали туда, выбивались на чистенькие места, не смешивались с основной массой уголовников.

А еще - Шиманко пел такие дифирамбы Аджиеву, что даже слушать было противно. Он буквально достал Федора своей словесной эквилибристикой, и тот решил остудить его пыл, брякнул про казнь "свиньей", которую одну только и признает Артур Нерсесович для своих врагов, о чем он будто бы слышал от верного кореша.

Видно было, Шиманко не поверил ему, но пыл его заметно угас. Наверное, средневековые методы расправы с недругами внушили ему некоторый трепет.

Он начал длинную витиеватую фразу о том, что подумывает о сотрудничестве с могущественным господином Аджиевым и поэтому даже расстался с некоторыми своими друзьями - сторонниками нецивилизованных методов. При этом он многозначительно посмотрел на Федора. Но тот был непроницаем. Он решил ни за что не проявлять инициативы и дождаться, добиться того, чтобы Генрих Карлович отчетливо сформулировал свои пожелания.

Шиманко постепенно начала бесить демонстративная "непонятливость" собеседника. Он делал самые разнообразные заходы, но все напрасно. Федор слушал и молчал.

- Так вы согласны? - обозлившись, но сохраняя любезную улыбку, спросил Генрих Карлович после почти часового монолога. По всем законам театра зритель должен был бы уже мирно спать в своем кресле, но Федор держался.

- На что согласен? - искренне удивился он. Другого, возможно, подобный вопрос вывел бы из себя, но Шиманко обладал большим запасом прочности. Он не смутился, только его серые глаза под прямыми бровями похолодели.

- Да я разжевал вам все, уважаемый.