– Мы возьмём! Я лично за ним присмотрю.

Это сказала Рика, делая шаг навстречу. От её колючести не осталось и следа.

– Благодарю. Почему-то так и догадывался. – Хэндриш Олло отдал ей письмо, надел шляпу и снова сгорбился. – Желаю тебе… всем вам… ответов. Пожалуй, это лучшее, что можно пожелать в наше тёмное время.

Никто не ответил. Граф поднял книги и первым пошёл на улицу. Там уже сгустились сумерки. Звезда начинала слабо мерцать, но пока это было не слишком заметно, особенно когда Кара проворно забежала под свет фонаря. Граф слегка поклонился на прощание и подошёл к смиренно сидевшей на ступенях хозяйке лавки.

– Деньги на столе. Вы знаете, куда послать, если вдруг я обсчитался.

Она заискивающе кивнула и попыталась поцеловать полу сюртука, но граф с необыкновенной ловкостью увернулся.

– Не нужно. Спасибо вам, чудесная Лау. До встречи!

Он пошёл прочь, покрепче прижимая свою стопку. Прежде чем понял, что́ заставляет его так поступить, мальчик побежал следом.

– Граф Олло! – тихо окликнул он.

Тот плавно обернулся, ночной свет упал на мягкие светлые пряди и блеснул в глазах.

– Да, малыш?

– Что… – он запнулся, когда граф опять посмотрел ему в лицо, – что нам делать, если Материк не захочет помочь нам?

Граф помолчал немного, а потом, понизив голос и снова улыбнувшись, прошептал:

– Послушать кого-то другого. А если всё будет совсем плохо… – освободив одну руку, он коснулся кончиком пальца носа мальчика, – можешь прийти ко мне или позвать меня. У меня нет для тебя решения, но, может быть, тебе понадобятся другие советы. Иди.

Он снова удобнее перехватил книги и быстро зашагал вперёд.

Они проводили ночь в маленькой гостинице «Золотой крест», недалеко от городских ворот. С трудом, завернув в несколько плащей, они провели туда Белую женщину и заняли комнату, где, не раздеваясь, легли спать. Не скрывая любопытства, я заглянул в их сны.

Мальчик-город видел кошмары, которые въелись в его сердце уже настолько, что на глазах не выступало слёз. Он не кричал и не метался, а просто впился обеими руками в подушку так, что побелели костяшки пальцев. Он умирал. Умирал. И вновь умирал.

Белая женщина не видела снов, и ровный свет переливался на её коже и волосах. Она откинула одеяло, но никто не замечал этого, они слишком устали. Белая женщина спала чутко, как и всегда, готовая вскочить и выхватить из-под подушки меч или нож. Но она не услышала, как дверь тихо открылась. Её чуткость уступала бесшумности Смерти.

Он замер у порога и вгляделся в три замершие фигуры: светящаяся – на полу, тёмные – на постелях. Он переступил через Белую женщину, которая только поморщилась, провёл по волосам мальчика-города ладонью – и его руки расслабились, легли под щёку. Затем приблизился ко второй кровати, и я понял, что́ привело его сюда.

Чёрные подобны птицам-падальщикам. Те летят на кровь, эти – на боль.

Легенде не снились свои кошмары; возможно, она вообще не видела своих снов. Но чужие… Их она видела часто, видела и в ту ночь. То были кошмары тысяч детей, которым взрослые говорили:

«Не забегай в дюны, малыш, там тебя схватит Ширкух».

Или:

«Брось пару веточек в этот костёр, ты же не хочешь, чтобы восстал из мёртвых Песчаный чародей?»

Или:

«У него страшные чёрные провалы вместо глаз и обугленные руки, но он схватит тебя ими крепко-крепко и задушит, если не будешь есть суп!»

И то были кошмары тысяч взрослых, которые смотрели на мёртвые пески и думали о том, что рано или поздно они расползутся на поля, задушив хлеб и пастбища, и в леса, уничтожив птиц и животных.