Дверь вдруг со скрипом открылась сама, и мальчик отступил. Внутри гнездилась затхлая темнота.

– Эй!

Он позвал не громко, но и не шёпотом. Прислушался, но ответа не было. А потом, не зная, что́ заставляет его это сделать, поднялся на крыльцо. Постоял на пороге и зашёл внутрь.

Почему-то казалось, что дверь тут же захлопнется за ним, как запирающий механизм крысоловки. Но дверь оставалась распахнутой, и в полной черноте успокаивающе зеленел прямоугольник леса. Беги назад, если трусишь. Беги. Мальчик перестал оборачиваться и поставил ногу на первую ступеньку винтовой лестницы. Шаг. Шаг. Шаг. В конце концов, почему не осмотреться, вдруг найдётся что-нибудь, что пригодится в пути?

Башня определённо была обитаема: что-то иногда срывалось с потолка, задевало по лицу крыльями, кричало и недовольно шарахалось. Щекотали кожу клочья пыльной паутины, но ни одна ступенька даже не осыпалась под ногами, и мальчик шёл, вытянув вверх одну руку, пока не наткнулся на крышку люка. Она тоже не отличалась от той, которая была в знакомой ему башне, как не отличалась высокая, простиравшаяся за люком обсерватория.

Округлое пространство заливали блеклые лучи Невидимого светила. Они струились сквозь стекло, где-то разбитое, а где-то закоптившееся. Паутина обосновалась и тут: шматками и сетками светлела в углах, на стенах, на проржавевших приборах. Мальчик легко узнавал их: телескопы, лунные часы, измерители. Он подошёл к какой-то трёхногой махине с проводами и тронул её. Она обрушилась с громким ржавым лязгом, из нутра вылезло несколько разбуженных жуков. Их жёсткие лапки зацарапали по полу.

– Есть здесь кто-нибудь?

Молчание. Мальчик ещё немного повертел головой и увидел в углу, у дальней стены, большой письменный стол.

Здесь бросили карты и чертежи. Большая часть давно истлела или была поедена мышами, а потом всё надёжно покрыл особенно плотный слой паутины. Мальчик подцепил кусок пальцем и стряхнул на пол, верхняя карта тут же рассыпалась. Каким же всё стало хрупким… теперь, когда последнее волшебство покинуло мир. Мальчик заскользил взглядом по старым листам. Среди них мелькнуло что-то сине-голубое, и он осторожно подцепил ещё шмат белых разваливающихся нитей. Пойманный паук заметался, и пришлось спешно вытереть пальцы о штаны.

Синим был рисунок, который, наверное, подарил Санкти знакомый художник. Мальчик узнал свои бело-золотые стены и цветные башни, над которыми темнела бархатистая долинная ночь, усыпанная алмазной крошкой. Среди той крошки была, может, Кара… он улыбнулся, но сердце тут же заныло. Он снова увидел песчинки, пересыпающиеся внутри мёртвых зданий и внутри каких-то невидимых часов. Быстрые и безжалостные.

Он накрыл рисунок ладонью. Глубоко вдохнул и зажмурился.

– Приди.

Когда он снова открыл глаза, рядом всё так же никого не было. Рисунок рассыпался, оставив потемневшие хлопья, так же, как и карта. Но среди хлопьев блеснуло что-то ещё.

Круглый серебряный медальон подвесили на красной, совсем немного тронутой тлением ленте. Когда-то он открывался: верх был явно крышкой; её украшал чернёный узор, расходящийся от крупного синего самоцвета. Нижняя створка была гладкой. Мальчик провёл по ней пальцем, поковырял защёлку и, убедившись, что механизм безнадёжно повредился, положил медальон в карман. Уже из-за камня его можно было продать, если понадобятся деньги. Но почти сразу пришла мысль получше.

– Зан!

Казалось, он вправду услышал тревожный зов. Кара? Мальчик нырнул обратно в люк, вприпрыжку пробежал вниз, всё сильнее пачкаясь паутиной, и, выскочив на улицу вместе с несколькими разбуженными сердитыми совами, в последний раз обернулся. Башня будто нависала над ним, ещё больше потемневшая и покосившаяся. А может, просто небо стало мрачнее. Через несколько минут, отряхиваясь на ходу, он вернулся к реке, где снова запрягал лошадей дядюшка Рибл.