Мальчик впервые увидел их, когда очередной зверь ринулся прямо на дверцу и от мощного удара защёлка сломалась, – оскаленная, заросшая шерстью морда мелькнула в треснувшем стекле. Прыгнув во второй раз и уже не встретив препятствия, волк с рыком вгрызся в обивку сидения. На мальчика уставились пылающие глаза; их свечение напомнило блеск глаза Харэза… с одной разницей: в них не было ничего, кроме безудержного голода. Мальчик закричал и ударил по морде ногой. Лапы, царапавшие пол, соскользнули, волк упал. В это мгновение удалось увидеть и других.

Наверное, они бежали со всех сторон, взяв тарантас в кольцо, подобное водам Горького моря, но мальчик мог рассмотреть только кусок этого кольца. Там, где болталась и грохала дверца, бежало не меньше дюжины животных. Не все взрослые: там и тут мелькали волчата, но и они рычали, выли, не уступали отцам и матерям в быстроте. Ещё один волк прыгнул, но прямо в прыжке лишился головы: свистнула мерцающая молочным светом сталь.

– На тебе! – проорала Кара, которую мальчик сейчас не видел. – И тебе! – Видимо, она ударила ещё одного. – Зан, закрой дверцу!

– Не закрывается! – Мальчик шарахнулся назад: в его сторону вновь лязгнули зубы.

Падая, он подхватил и оттолкнул ехавшую к проёму коробку; вторую остановил уже с трудом, разбив локоть.

– Так держи! – Дверцу подтолкнули к нему, и он успел схватиться за внутреннюю ручку до того, как створка рванулась обратно. Пальцы сжались, вторая рука упёрлась в потолок. Снова тряхнуло, и ближняя коробка ударила под колено. Кара снаружи продолжала рубиться, и больше всего он боялся теперь, что она упадёт.

Ещё один волк прыгнул на тарантас. Мальчик удержал дверь, но стекло вылетело и осыпало его осколками. Он остался неподвижен, мечтая окаменеть. То, как он сейчас полусидел-полустоял, не давало коробкам падать, и они только ездили, стукаясь и дребезжа.

Лошади заходились тревожным ржанием. Когда в какой-то момент одна особенно громко взвизгнула, топот на крыше прекратился. Мальчик с колотящимся сердцем извернулся и высунулся в окно. Теперь он видел, что Кара на козлах. Две другие фигуры, кажется, были рядом, и у Рики в руке что-то блестело. Присмотревшись, мальчик понял: это побагровевший от крови разбойничий нож. Видимо, пока не появилась звезда, она защищала лошадей.

– Но-о! – Свистнула плеть, и тарантас опять затрясло. На повороте мальчика швырнуло на дверцу, она открылась, и он почти повис, пытаясь втянуться обратно. За ним ехали дребезжащие ящики, одной ногой он заталкивал их назад. Он едва сознавал, что заставляет его это делать и почему мысль сбросить парочку деревянных громадин на завывающих чудовищ померкла, едва мелькнув. Ящики нужно было довезти.

Волчья пасть лязгнула над его рукой, спасло только то, что тарантас снова выровнялся. Влезть обратно не получалось, руку, цеплявшуюся за край крыши, свело судорогой. Казалось, пальцев на ней уже нет вовсе.

– Рика, помоги ему! – взвизгнула Кара.

– Не надо! – захлёбываясь воздухом, отозвался он.

Но легенда, схватив нож в зубы, уже лезла через козлы, где продолжал сверкать и вспыхивать клинок. Оттуда же раздавались пистолетные выстрелы. Пистолет был у дядюшки Рибла, и ещё сегодня он шутливо говорил, что давненько не пускал эту рухлядь в ход. Рика передвигалась, цепляясь за деревянные крепления на крыше, где, вероятно, привязывали обычно крупный небьющийся багаж. Повиснув на одной руке и удерживаясь на идущем через весь низ тарантаса бортике, она на лету ударила ножом в горло маленького волчонка. Кровь плеснула ей на лицо, она швырнула тело вниз и быстро преодолела остаток пути. Цепляясь за крышу одной рукой и держась другой за ходящую ходуном дверцу, она – снова с ножом в зубах – коротко велела:

– Впихивай их.

– Я упаду!

Голубые глаза зло сверкнули:

– Я её подвину! И удержу.