Он понимал её с трудом. При последнем крике Рика дёрнулась вбок и лезвие прошлось по краям её рта. Она напряглась и подалась назад, заставляя дверцу немного закрыться – так, чтобы мальчик нашёл опору. Он выпустил ручку и принялся быстро задвигать коробки назад, как можно дальше. У одной открылась крышка, но выпасть успели только два пузырька. Коробка была большая, пришлось навалиться всем весом.

– Молодец! Почти всё!

От тряски его швырнуло прямо в ноги Рике, но она держалась всё так же ровно и не давала упасть. Кровь с её губ заливала лицо ему. Он с усилием упёрся руками в край проёма, встал и оттолкнул под сидение последнюю коробку.

– Залезай ко мне!

Она покачала головой и захлопнула дверцу окончательно. Миг – и в дерево вошло лезвие ножа, так, что защёлка больше не ездила. Дверь только мелко тряслась.

Он высунулся в окно и увидел, что легенда снова отбивается, вторым ножом. В крови она перепачкалась уже вся, понять, где чужая, а где её собственная, не удавалось. Ярко-красное сияние кулона ударило по глазам. Мальчик буквально сполз на сидение и закрыл лицо руками. Трясло уже меньше, хотя скорость росла. Спереди всё чаще звучали выстрелы и крики. А вой… кажется, становился глуше. Отставал. Удалялся.

Неужели отбились? Коробки жалобно подпрыгивали. Он схватил одну и крепко прижал к себе; так, кажется, просидел ещё с минуту, напряжённо вслушиваясь. Да, вой стихал, его становилось труднее различить за стуком копыт, но всё же он ещё раздавался: самые упрямые звери преследовали. Они во что бы то ни стало жаждали сегодня добычи. И… чуяли.

– Осторожно! – То ли в бок, то ли в крышу тарантаса что-то сильно стукнуло, и слух пронзили сразу два крика. Мальчик отчётливо разобрал оба и кинулся не к выбитому окну, а к целому. Он успел увидеть, как в гуще чёрной шерсти мелькнуло что-то ярко-голубое, почти сразу – красное. На козлах всё кричали Рика и Кара, впрочем, нет, это уже не были крики. Они плакали. Или визжали. Нет. Выли. А другой, волчий вой совсем стих.

Ещё минуту тарантас мотало, а потом он поехал ровно, как по мягкому лугу или благоустроенной дороге Пятой столицы. Было почти тихо. Не ржали и не хрипели лошади, булькала чья-то жизнь в стеклянных пузырьках. Ещё раз мальчик глянул в окно, уже снова в разбитое, чтобы можно было высунуться подальше… на козлах он различил две фигуры.

Он снова рухнул на сидение и пролежал так минут десять, зажав уши.

Я видел: они гнали лошадей ещё почти полчаса, пока одна не захрипела. Тогда Белая женщина осадила упряжку – как раз осталась позади река с мостом, и лес сменился небольшим лугом. Впереди деревья снова чернели стеной, здесь же стелилась густая цветущая трава. В ней бежал, рождаясь из реки, одинокий ручеёк.

С неба лился бледный свет, так не похожий на свет Невидимого светила, даваемый другим – большим серебристым шаром, окаймлённым голубым кольцом. То была Небесная Матерь, как звали его люди. И Цитадель, как звали его звёзды.

Когда мальчик-город выбрался из тарантаса, Белая женщина сказала ему:

– Дядюшку Рибла ударило веткой. Она слишком низко нависала, и он…

– Я понял, – прохрипел он.

Они с девочкой-легендой уже не плакали. А мальчик вытирал слёзы.

– Всё побилось? – голос Белой женщины совсем упал.

– Нет, почти ничего, – отозвался он пусто, безрадостно.

Она улыбнулась и закусила губу:

– Хорошо. Значит, не совсем зря.

Обоих мучил сам этот разговор. Но они старались как могли.

– Ты такой хороший воин, – шепнул мальчик-город, разглядывая ссадины от когтей на её лице, кровь на одежде. – Я даже не думал.

Она вдруг обняла его и прижала к себе, сгорбившись так, чтобы спрятаться лицом в его рыжеватых волосах, и глухо прошептала:

– Плохой.