Позавчера Интап, охотник из агуаруна, попал в ловушку. Круглое отверстие в земле, глубиной с метр и диаметром не больше сорока сантиметров, пряталось под мягким слоем опавших листьев. Из стенок ямы торчали чуть задранные вверх колья. Когда нога Интапа скользнула внутрь, колья разодрали ему икру. Индеец не проронил ни звука. Его долго не могли высвободить – ловушка крепко держала свою жертву, – а когда высвободили, доктор Муньос сразу сказал, что ногу не восстановить.

– Отпустили, – сказал ей папа. – Дали мешочек риса, мешочек фасоли, посоветовали не есть их сырыми. И отпустили.

– Жестоко, – вздохнула Зои.

– Он знал, на что идёт.

– А ты?

– Что?

– Ты знал?

Сальников не ответил, а вечером они с Зои и другими членами экспедиции наблюдали, как Шахбан наказывает Макавачи, отвечавшего за носильщиков кандоши. Он не уследил за сбежавшими братьями. Сам признал вину и, стиснув зубы, получил клеймо на левую лопатку. Зои хорошо знала этот металлический прут с насадкой, знала, какие он оставляет отметины, – видела их у папы, у Покачалова, у Артуро. Видела их у себя на левом бедре.

Шахбан трижды прижёг Макавачи, накладывая один отпечаток на другой. Аня, Екатерина Васильевна и большинство метисов с ужасом наблюдали за происходившим. Егоров запретил им отворачиваться или закрывать глаза под страхом такого же наказания. Сказал, что поступает так для их же блага, в надежде удержать их от необдуманных поступков в дальнейшем. Илья Абрамович говорил совсем как Скоробогатов, наверное, повторяя его слова. Остальные кандоши за наказанием Макавачи следили безучастно. Агуаруна посмеивались. Поначалу сдерживали себя, а потом рассмеялись в голос, передразнивая индейца, подражая его движениям и даже принимая позу, в которой он стоял перед Шахбаном. Егоров, Сальников с Баникантхой, Артуро с Раулем и другие, кажется, не ожидали подобной реакции; Скоробогатов остался в палатке и не мог отдать приказаний, поэтому не стали мешать веселившимся. Только молодой Катип, стоя возле Ани, не разделял радости своих родителей и соплеменников.

Когда доктор Муньос взялся обработать ожоги Макавачи, индеец от неожиданности вздрогнул – напугал доктора, который в свою очередь тоже вздрогнул. В ответ со всех сторон грохнул настоящий хохот. Родители Катипа – Титус и Сакеят – рухнули на землю и принялись, словно дети, кататься по ней в корчах, до хрипа надрываясь от смеха. Другие агуаруна – Куньяч и Туяс – упали на колени, хватая воздух, лупили рукой по земле, изредка прерываясь, чтобы взглянуть на помрачневшего Макавачи, и, вдохнув поглубже, продолжали веселиться. Общий смех перекинулся на кандоши, заставил метисов растерянно улыбаться – они не понимали поведения индейцев, однако не могли сопротивляться охватившему их радостному безумию. Покачалов и Егоров ухмылялись. Артуро о чём-то задорно перешёптывался с Раулем. И только Аня с Екатериной Васильевной, бледные, невольно пятились к палатке.

Старую женщину, три недели назад прибившуюся к экспедиции, наказывать не стали, хотя все понимали, что Тсовинки и Шиники сбежали из-за неё. Безымянная туземка первые дни шла молча. Изредка пропадала, возвращалась, осматривала лагерное снаряжение, с интересом прислушивалась к тому, как Егоров говорит по спутниковому телефону, время от времени подзывала охотников агуаруна к не замеченным ими следам животных: оленей или диких кабанов. По словам Сальникова, Скоробогатов лично распорядился не мешать индианке. Допускал, что она поможет экспедиции, если её участники столкнутся с племенем, из которого туземка пришла, или просто в нужный момент укажет в джунглях на что-нибудь необычное, связанное с Городом Солнца или жившими тут четыре тысячи лет назад чавинцами.