Джем чувствовал, как в его венах вместе с кровью течет кирпичная крошка колониальной эпохи.

Ферги. Джем часами мог слушать его рассказы о старом Городе. Они только что расстались. Мудрый Ферги остался сидеть в холодильной камере своего цветочного магазина. Цветочник знал, что такое упорство, что такое гордость. Это было написано на лице бывшего борца и боксера. Оно напоминало горделивую витрину — потрескавшуюся, но все еще целую. Ферги знал, как побеждать, причем побеждать опасно.

Чертов Дугги! Предательство и измены окружали Джема со всех сторон. Все прогибались, уступали переменам, прогрессу, а Джем, как клей, в одиночку держит все, чтобы не развалилось. Трещинки замазывает. А после Ферги все на его плечи ляжет.

Искореженное лицо-циферблат Города — такое же косое, как у Ферги — Жемчужная улица, словно стрелка, ползет к полуночи. Час колдовства — в него Джем родился и жил, в него и умрет. Он гордился ветхостью дома, тем, как он глумится над отремонтированными соседями по улице. Все они стали кондоминиумами, словно шлюхи, заделавшиеся девственницами. Старожилы продали свои дома: Кенни, Хейесы, Флонсы, О'Брайаны. Если бы яппи платили нехилые суммы не за дома, а за их первенцев, эти предатели размещали бы школьные портреты своих детей в разделе «Продам» газеты «Патриоты Чарлзтауна». Съехать — не значит выиграть. Это значит сдаться, значит, кишка тонка.

Там, где тротуар резко обрывался вниз, как первый вираж на старых русских горках, что стоят на пляже Нантаскет Бич, Джем вошел в дом. Он примотал скотчем кусок картонки вместо стекла, которое выбил Дуг, — зато теперь не дребезжит. Джем остановился на нижней ступеньке и посмотрел на дверь Кристы. Мысли о будущем поколении вызвали в нем острое желание увидеть Шайн. Его взгляд упал на фотографии, украшавшие столик в коридоре: дом — еще в шестидесятые; старый драндулет на склоне, отец что-то выгружает из багажника — добычу, наверное; свадебная фотография родителей: у всех подружек невесты и дружек жениха значки избирательной компании Кеннеди — Джонсона; они с Кристой в комбинезончиках сидят на одеяле, расстеленном на заднем дворе, — тогда там еще росла трава.

Джем вошел, не постучав, прошел по коридору, обшитому темным деревом. Шайн сидела в своем стуле перед теликом, как всегда, одна. Ее ручки, личико и волосы были измазаны кроваво-красным соусом. Она отрешенно наблюдала за убогим розовым динозавром, прыгавшим по полу. В ушах у нее тоже был соус.

— Привет, малышка, — поздоровался Джем.

Шайн даже не повернулась. Он дотронулся до ее шеи, там, где она еще была чистой. С тем же успехом он мог прикоснуться к кукле с личиком Шайн.

— Ух-ох! — кряхтел розовый динозавр. Девочка уставилась на него так, словно принимала зашифрованное послание и не могла отвести глаз.

В туалете зашумела вода. Криста вышла навстречу брату в футболке с изображением подружки Дональда Дака и в обвисших трусах бикини.

— Ужин ты, конечно, не приготовила? — Джем даже не собирался ужинать, просто хотел указать на то, что сестра и тут ни на что не способна.

— С какого хрена мне знать, что ты вообще дома появишься? — огрызнулась Криста.

Но у него не было ни времени, ни желания с ней ссориться — и она это заметила. На секунду они умолкли, читая мысли друг друга, что умели делать с детства. И тут Криста поняла, откуда он пришел, с кем встречался и что у него в кармане. Словно могла видеть сквозь ткань маленький «чайный пакетик». По ее лицу пробежала тень — голод, желание — Джем заметил это. И Криста поняла, что он заметил.

— Что такое? — спросил он, скорее дразня, чем злясь.