Он торчал под землей уже давно, и знал, что человеку, оказавшемуся в подземных чертогах, невозможно обойтись без света, даже если все его задачи – сидеть истуканом и напряженно вслушиваться по нескольку часов подряд.

Если света нет слишком долго, темнота начинает заговаривать с человеком. Сперва осторожно и мягко, как случайный ночной попутчик. Потом настойчивее и громче. А кончается тем, что человек начинает слышать лишь темноту, а потом и видеть лишь ее.

Способность человека выжить здесь, на тридцатиметровой глубине, определяется тем, насколько он хороший собеседник. Сколько времени он сможет провести наедине с темнотой, слушая ее. Некоторые выдерживают долго, по полгода. Иные ломаются сразу же. Не созданы для темноты.

Менно вспомнил Дарендорфа, смешливого новобранца из Дрездена. Удивительно беззаботный был тип. Смеялся и балагурил даже тогда, когда английские орудия перемалывали в кашу блиндажи и ходы сообщения, превращая людей в кровавую накипь на стенах траншей и клочья сукна. И когда на них ползли неуклюжие коробки английских танков, стегающие вокруг себя кипящими свинцовыми плетьми пулеметов, тоже держался лучше многих. А вот темноты не выдержал. В его карбидной лампе кончилось топливо, когда он патрулировал систему старых боковых штреков на «Альфреде». Лейтенанту донесли с опозданием, и он выслал за Дарендорфом поисковые партии. В те времена много было слухов про темнокожих непальских солдат, которых «томми» согнали в туннельные роты, и которые умели бесшумно удавить человека шелковым шнурком…

Дарендорфа отыскали через тридцать часов. Совсем небольшой отрезок времени для человека. Когда сидишь в обычном блиндаже под артобстрелом, а небо над тобой ревет, как огромный смертельно раненный зверь, тридцать часов могут показаться тридцатью днями. Но здесь, где десятки метров земли и камня оберегают человека лучше, чем бетон и многослойные деревянные перекрытия, что может статься плохого?..

Некоторые просто не умеют находить общий язык с темнотой.

Дарендорфа нашли скорчившимся в глухом лазу. Товарищей он не узнавал, дрожал как в лихорадке и негромко стонал. Спустя неделю выяснилось, что ротный лазарет его случаю помочь бессилен. И трясущегося, непрерывно плачущего двадцатилетнего старика санитарный поезд увез обратно в Дрезден.

Впрочем, таких парней, как Дарендорф, в двадцать второй сапёрной роте было немного. Приличную ее часть составляли рурские шахтеры, немногословные, крепкие, как окаменевший уголь, и такие же черные снаружи. Эти не паниковали, оказавшись стиснутыми камнем со всех сторон, но и они предпочитали не вести разговоров с хозяйкой подземных чертогов.

- Лейтенант ждет, - напомнил Коберт, - Журнал.

Менно затрусил головой. Мысли в ней плавали тяжелые и рыхлые, как комья земли. В ушах стоял тихий комариный звон. Тесное пространство поста прослушки, уже обжитое и знакомое, показалось ему тесным каменным мешком. Сдавило со всех сторон легкие.

- Ты что? – озадаченно спросил Коберт, - Как контуженный.

- Я… Нет.

- Ты сколько тут проторчал, слухач?

- Я? Десять… Двадцать часов, кажется.

- Странно, что не рехнулся еще. Сгноит тебя здесь лейтенант. Иди. А то еще больше достанется.

- Иду.

Менно взял вахтенный журнал подмышку. От постоянной влажности бумажные листы коробились, а кожаный переплет посеребрился плесенью. Этот журнал был похож на мертвое животное, которому всё отказывают в захоронении, хоть и хранят под землей, и пахло от него соответственно.

Здесь все скверно пахло. Собственная одежда, постоянно подгнивающая, источала едкий и прилипчивый запах тлена. Непросыхающие сапоги распространяли вонь  брошенной скотобойни. Карбидный фонарь пах едко и распространял металлический привкус. А еще был особенный подземный запах, всепроникающий, давящий и тревожный, сродни запаху свежей могилы, распахнувшей свой зев.